Андрей Круз Мария Круз 
Двери во Тьме

На пороге Тьмы – 2

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan - HL, OCR, ReadCheck, Conv - Kortes_10) http://huge-library.org
«Двери во Тьме / Андрей Круз, Мария Круз»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1129-0
Аннотация

На что идут люди ради того, чтобы добиться своей цели? На что готов пойти ты, чтобы вырваться из мрачного и опасного мира, в котором оказался? Что сделаешь для того, чтобы остаться с любимой женщиной? Чем ради нее пожертвуешь? Почему, несмотря ни на что, самым страшным врагом человека остается человек? И как все же оставаться человеком там, где оставаться им сложно?

Андрей Круз, Мария Круз
ДВЕРИ ВО ТЬМЕ

В руках у меня пистолет — большой, тяжелый, вороненый, пахнущий оружейным маслом. Нет, стрелять не собираюсь, я сейчас дома сижу, за столом, и на этом самом столе старая газета расстелена, и на ней я этот чищу. Пистолет называется «ТТ». Но для меня он именно что «так называется»: на привычный мне чуть неуклюжий, но плоский и мощный пистолет образца тридцать третьего года он похож очень относительно. Если честно, то устройством он больше напоминает американский Кольт М1911. Хотя и от «моего», привычного ТТ, тоже есть немало. Ударно-спусковой механизм, например, целиком вынимается. И затворная задержка запирается на пружинную защелку. Зато в этом, в отличие от привычного ТТ, есть ручной предохранитель, большой и удобный, как у «американца». А вот автоматического предохранителя с «клювом» и «бобровым хвостом» — нет. И американской дульной втулки. Зато есть чисто кольтовская удобная рукоятка. Хотя держать ТТ все же похуже получается, чем кольт, того самого «клюва» на затворе не хватает — это из-за него «американец» так быстро и четко ложится в руку. У ТТ этого затыльник затвора округлый, тут с «нашим» ТТ полное совпадение.
Калибр у этого ТТ тоже не как у нашего. Не маузеровский патрон 7.62, а какой-то совсем непривычный девятимиллиметровый, с длинной, двадцать три миллиметра, гильзой. Мощный патрон, серьезный, довелось уже убедиться. И сам пистолет, естественно, чуток потолще. Называется этот патрон «9 миллиметров длинный». Есть еще и «короткий», но это уже про совсем другие пистолеты.
«Почему все не так?» Что случилось с этим ТТ, почему он так изменился?
Нет, он не изменился. Он тут с самого начала такой, таким и придуман. И патрон тоже маузеровский, но так называемый «экспортный», то есть девять на двадцать три он был изначально. Вместе с комиссарскими маузерами он попал из Германии в СССР, где со временем его сделали основным калибром для пистолетов и пистолетов-пулеметов.
Непонятно? Это где так? А вот здесь, где я сейчас.
Это просто я сейчас черт знает где, в каком-то непонятном, пустынном, мерзком, отвратительном мире, в который я просто взял да и провалился. Как? А вот так, пошел генератор чинить, дверь сарая захлопнулась, и в полной темноте я переместился черт знает куда. И теперь в этом черт знает где и живу. Хотя… хотя совсем-то жаловаться грех, все могло закончиться куда хуже. А я вот женщину нашел и влюбился, а она возьми да и ответь взаимностью. Разве плохо? Разве этого мало? Немало. Даже много.
Мир похож на мой… но не совсем. Как вот этот самый пистолет на свой аналог в «моем слое», как здесь принято говорить. Что-то похоже, а что-то вообще другое. И время словно назад отмоталось, лет на пятьдесят примерно.
А вообще время здесь странное. Тут все как в заводи у реки — вроде рядом течение, а здесь по кругу все движется, несет всякие травинки-щепочки — нас, в общем, — то туда, то сюда. Не стареем мы здесь. Почти. Чуть-чуть совсем, эльфы, блин.
Так все хорошо? Да я бы не сказал. Плохой тут мир, даже кажется, это и не мир вовсе, а какое-то «подмирье» вроде подкладки, от старого пальто отпоровшейся, что-то не так здесь: не зря такие же, как я, «попаданцы», которые и составляют местное население, зовут его Отстойником. Отстойное место. И еще здесь живет Тьма. Что такое Тьма? А опять же черт его знает — тут сколько людей, столько и мнений, похоже. Только ей все эти мнения до одного места. Она тут есть, и она разрастается. А мы отсюда, из-под подкладки, никак выбраться не можем — ни назад, откуда провалились, ни куда еще. И когда Тьма распространится на весь этот мир, многие из нас будут еще живы, потому что мы, как я уже сказал, даже не стареем. Те будут живы, которых не разорвут твари, приходящие к нам из этой самой Тьмы. Дерьмовое все же здесь место, и жизнь здесь дерьмовая.

* * *

Федьку выписали из госпиталя в субботу утром, и я заехал за ним. Настя, радуясь наступившему выходному, да еще и наложившемуся на заведомо нелетную погоду — дождь, хоть и мелкий, сыпал с самого утра, — и возможности посидеть дома, занялась уборкой нашей крошечной, но уже вполне обжитой конуры. А днем должны были доставить заказанную мебель, призванную превратить уныло-казенную жилплощадь в некое подобие уютного семейного гнездышка. Жалкое, конечно, подобие, но все лучше, чем сейчас, будет.
«Раненый герой» вышел из дверей ровно в одиннадцать, опираясь на палку, хотя, судя по походке, она ему была не слишком нужна. Хотя, может, мне это и показалось.
— Ну ты как вообще? — спросил я его, стоящего на госпитальном крыльце и оглядывающегося по сторонам.
Смотреть особо было не на что — поздний ноябрь всей своей бесконечной мерзостью навалился на Углегорск, засыпая мокрым, быстро тающим снегом грязные разбитые мостовые. Отвратительная картина, если честно, глянешь — и из дому выходить не хочется. Ну разве что до шашлычной Шалвы Абуладзе, чтобы там забазироваться за столом в уголке и никуда уже не уходить. До весны как минимум.
— Да вроде нормально, — сказал Федька. — Опять же не без пользы — медсестричка там сексапильная, познакомился, получается.
— Тебе бы все одно, — лицемерно вздохнул я. — Милославский премию нам выписал, так что законно отметим твой выход.
— Если насчет премии не врешь и в шашлычку приглашаешь — то тем более нормально, — решительно заявил вообще редко унывающий Федька, продемонстрировав редкое совпадение взглядов на то, как хорошо и с пользой провести время.
— Как на духу, сама честность! — запротестовал я, стукнув себя кулаком в грудь для вящей экспрессии. — Оклад за полгода, Милославский подмахнул, и я свою уже получил. Кстати, чего это «приглашаю»? Ты что, финансово не участвуешь? Тебе премию тоже выписали. Нам выписали, я уточняю, не мне.
— Мне ж нельзя, я раненый, — решительно сказал он. — Это ты мне вроде как компенсацию за страдания выплачиваешь. Я тебя грудью и чем попало прикрыл, а ты меня теперь душевно благодаришь и руку жмешь. Ну и угощаешь, само собой.
— Не, ну ни стыда ни совести, — вздохнул я. — Хорошо, подкину тебе по сиротству твоему.
— Во-во, — нисколько не смутившись, радостно закивал Федька. — Ты хоть на машине, или мне, раненому герою, кровь мешками лившему, пешком топать?
— Глаза разуй, — сказал я, указав на припаркованный у самых госпитальных ворот «тазик» — маленькую, но шуструю и проходимую немецкую амфибию «Швимваген».
— До общаги меня сперва, ага? — сразу последовал заказ.
— А я тебя туда в любом случае — у меня еще дела есть, — сказал я. — Недосуг мне тебя с визитами катать. Потом с Настей заедем, ближе к делу. Годится?
— Вполне, — кивнул он, — все равно от вас ничего другого не добьешься. А что вообще делается?
— А ничего, — абсолютно честно ответил я. — Даже Иван бездельем мается, по-моему: папка у Милославского, от него абсолютно никакой информации, хоть он и обещал что-нибудь рассказать.
Влез в машину Федька все же с трудом: нога явно гнулась плохо. Но влез.
— А ты спрашивал?
— Спрашивал, — кивнул я, прикрывая тент. — На второй день его перехватил на Ферме и спросил. Но он сказал, что пока не готов говорить. Жди, сказал.
— А ты чего?
— Жду покуда, — пожал я плечами. — Что еще остается?
— А Иван говорит чего?
— Тоже молчит как партизан. Чего-то замышляют, похоже.
— Но хоть по делу мы сгоняли? — уточнил Федька.
— По моим впечатлениям — да, — честно ответил я. — Что-то они из этой папки зацепили.
Вообще я ожидал большего, если честно. Милославский, более чем настойчиво заманивая меня на работу к себе, обещал делиться информацией. Приз во всей этой истории для меня предполагался немалый — путь домой, обратно, так что хотелось быть в курсе и не хотелось быть использованным втемную.
Я воткнул первую скорость, нажал на педаль газа, и «тазик», звонко рыкнув мотором, лихо сорвался с места.
— Ты вообще как себя чувствуешь? — спросил я Федьку. — На подвиги уже способен или нет пока?
— Не то чтобы очень способен, но куда деваться? — поморщился он. — Ты же про машины, что в Порфирьевске стоят, говоришь?
— Про них. Зима на носу, скоро дороги завалит. Не весны же ждать. Река со дня на день вставать начнет.
— Это верно, — согласился Федька. — Уж до Порфирьевска точно никто чистить не будет. В общем, баранку вертеть смогу, если только мой «блиц» за это время не скис. Ты его хоть заводил или плюнул на просьбы страдальца?
— Раз в три дня, как ты и просил, страдалец, — честно ответил я, заодно передав Федьке ключи от его грузовика.
Заводился Федькин грузовик рычагом, открывавшим клапаны баллонов со сжатым воздухом, но двери все равно ключом отпирались.
— Надо съездить, не хрен резину тянуть, — сказал Федька, убирая ключи в карман куртки. — Еще один «шнауцер» заведем, «кюбеля» на жесткую сцепку возьмем — и всех делов. А потом зимуем. Кстати, по зиме в Горсвете служба тяжелее становится, а вот чего у нас ожидается… как думаешь?
— Да черт его знает, — вполне искренне расписался я в полном неведении. — С самого выезда в Красношахтинск байдыки бью, появляюсь на Ферме пару раз в неделю — да и все. В основном на самолете летаю, вроде как матчасть осваиваю с прицелом на будущие подвиги.
Вышло так, что откомандировали нас с Федькой с основного места службы местной науке помогать. Сначала мы от такой помощи чуть башки не лишились, Федька вон даже в госпиталь угодил, и вообще спаслись чудом, но теперь начальство о нас вроде как вообще забыло. Выплатило премию за геройства — и все, как и не стало его. Если так дальше пойдет, то зимой можно вообще в спячку впадать. Или в запой уходить.
— Полетел?
— Да вроде бы, — осторожно кивнул я, опасаясь сглазить. — Сколько раз взлетел, столько раз и сел, пока дебет с кредитом сходится.
— А когда мы на мародерку воздухом? — сразу перешел к практической части Федька.
— Ну ни фига себе ты барин, — поразился я заявлению. — Настя меня расстреляет прямо на дому за одну идею. Если только за новыми самолетами, а так… Моторесурс не бесконечен.
— Не, откуда самолет смародерить можно — не знаю, — сознался мой приятель. — Знал бы — сказал. А вообще, заманчиво было бы сейчас еще бабла наколотить и всю-всю зиму напролет бездельничать. Банька, рыбалка, шашлык и все такое. А?
— Это верно, зимой служба везде уныло идет, — согласился я с ним. — А тут…
— Рыбалка тут на льду хорошая, — пояснил он и спросил: — Не увлекаешься?
— Как-то не довелось.
Хотя после такой осени зимы уже ждать как праздника начинаешь. Хоть грязь на чистый белый снег сменится, и осточертело вечно мокрым быть. Пусть уж белым-бело кругом будет, мороз да сугробы, чем такое вот, как сейчас… слов нет, чтобы описать это так, как оно того заслуживает. А «тазику» моему что… цепи наденем на колеса, да и все. Лишь бы заводился без проблем, но если надо будет, то его и толкнуть нетрудно, легкий совсем. Ему просто пинка дай — он и покатится.
Так, за разговорами, добрались до общаги Горсвета, где я Федьку и высадил, пообещав заехать позже. Он похромал к дверям, а я развернулся на тесной улочке в два приема и поехал в центр Углегорска — так город этот самый называется. Угольный разрез здесь большой, за счет чего люди и живут в этом ни разу не пригодном для жизни месте. Уголь здесь — и свет, и топливо, и даже бензин из него.
Оставались еще дела: для начала надо было забрать из оружейки Горсвета трофейный СКС, на который мне переставили снятый с утраченной снайперской винтовки прицел ПУ. Мощности этот прицел невеликой, всего три с половиной увеличение, но для карабина он был в самый раз, больше и не надо. Главным достоинством ПУ была его прочность, он ведь даже на пушку ставился, не боялся отдачи, а именно это мне от него и требовалось.
Главным оружейным мастером Горсвета была женщина, худая и мрачная, лицом напоминавшая знаменитую советскую лыжницу Галину Кулакову, и что самое интересное — такую фамилию и носившая. Увидев меня, кивнула вместо «драсти», затем вытащила откуда-то карабин и выложила его передо мной.
— Принимай работу, — сказала она. — Кронштейн металлисты сделали, остальное сама.
Работа впечатляла. Аккуратно сбоку подточили крышку ствольной коробки, чтобы получить вертикальный срез, посадили кронштейн, к которому уже крепился прицел. Можно и снять при желании, хоть и не одним движением. А можно и не снимать: под ним и обычный прицел хорошо видно, и мушку.
Приложился, примерился — нормально, что-то вроде легкой снайперки получилось. А если двумя глазами целиться умеешь, то с таким прицелом и в ближний бой не страшно, мешать не будет.
— Сколько с меня? — спросил я, вытаскивая из кармана «расчетку».
— Стольник, — лаконично сказала Кулакова.
— Без проблем, — кивнул я и выдрал два чека по полтиннику.
На том и распрощались. Завернул карабин в чехол, поднялся наверх, где столкнулся с Пашей — моим штатным напарником по официальному месту работы: я ведь должен на мотоцикле с коляской кататься и пулеметчика возить, каким Паша, собственно говоря, и является.
— О, явился — не запылился, — поприветствовал он меня, протягивая руку.
— Да с проверкой к вам, глянуть, как вы без меня здесь работу заваливаете.
— Надо же, — покачал он головой сокрушенно. — А я понадеялся, что обратно к нам, на усиление. Слушай, это же вы деревню адаптантов разведали у Красношахтинска? С Федькой?
— Не, с Федькой мы на них там только напоролись. Обнаружили с Настей, когда летали маршрут разведывать.
— Понятно, — кивнул он. — В разведбате, кстати, ваш рейд до сих пор без матюгов не вспоминают — они на внезапность надеялись, а после вашей поездки наткнулись на организованное сопротивление, после чего противник отошел за границу Тьмы. Сожгли деревню, а через пять дней их подвижный дозор неподалеку от тех мест в засаду попал, шесть «двухсотых».
— Ну так думать тоже надо уметь, — хмыкнул я. — Если кому деревню сжег — жди обратки, чему тут удивляться? Они бы все равно их там окружить не смогли, ушли бы адаптанты в любом случае.
— Зато свалить было бы не на кого, — пояснил Паша. — А тут Евстигнеев, говорили мне люди, на заседании Администрации чуть не расформирования научного департамента требовал — так, мол, ему всю стратагему испортили и великой и окончательной победы над силами Тьмы лишили. Крайними вы сами себя назначили, вот что.
— Сами пусть разбираются, — буркнул я, при этом решив для себя, что новость не слишком хорошая: как бы у нас с Федькой от такой драки панов чубы не затрещали.
Вдруг срочно стрелочник потребуется? А мы так словно сами на эту малопочтенную должность напрашиваемся. И прикроет ли нас Милославский, остается только гадать. Я его до сих пор нормально понимать не научился. Вроде и ничего человек, но что-то мутное в нем имеется, исключающее полное доверие. Так доверяешь, на половинку, на тот период, пока ему с тобой дело иметь выгодно.
— Кстати, Паш, мы сегодня в шашлычке у Шалвы выздоровление Федьки празднуем, заходи, если чего.
— А чего, — кивнул он, — и зайдем. С Леной. Настя же с тобой будет?
— Естественно.
— А, ну тогда до вечера.
Разошлись не прощаясь. Столкнулся в дверях еще и с Власовым, своим командиром группы, попенявшим мне тем, что совсем я их забросил; забрался в тесный «тазик» и отправился домой.
Дома работа почти откипела: мебельщики уже сворачивались, принимая из рук Насти честно заработанные деньги. Крошечная квартирка преобразилась, совершенно лишившись того невыносимого казенного духа, который составлял чуть ли не саму ее суть. Теперь же комендант дома, тучный и одышливый Петр Геннадьевич, принял мебель старую на хранение, сложив ее в подвале, а на ее месте появилась мебель простая, из светлой сосны, сделанная в эдаком простеньком скандинавском стиле, но все же радующем глаз.
— А что, очень даже ничего, — одобрил я изменения.
Незамысловато получилось у местных столяров, но вполне даже со вкусом. И чем-то привычным потянуло от интерьера, а то все не могу избавиться от ощущения, что живу в декорациях к фильму про очень мрачную жизнь в не менее мрачные времена.
Настя закрыла дверь за последним из грузчиков, которые с гомоном спускались по лестнице, и ответила:
— Да, мне тоже нравится. Кровать, кстати, удобная.
— Не скрипит?
— Не-а, — покачала она головой. — Я на ней уже попрыгала.
— А под двумя скрипеть будет, как думаешь? — уточнил я.
— Не проверишь — не узнаешь, — сказала она, уставившись мне в глаза.
— Тогда не будем откладывать испытания, — огласил я вывод.
Она только кивнула.

* * *

У Абуладзе в «Телави» собрались часов в шесть вечера, причем впервые все сделали как цивилизованные люди, то есть заранее заказали столик. Самый лучший, у дальней от входа стены, в самом теплом месте. Собралось нас семеро: Паша с девушкой пришел, Иван сам по себе, Федька с той самой медсестрой — маленькой, пухловатой, но вполне симпатичной блондинкой, ну и мы с Настей.
Стол ничем новым не поразил, естественно, потому что Шалва Абуладзе, хозяин трактира, оригинальничать не любил. То есть даже был решительным противником любого новаторства в деле питания местного населения. Сыр, соленья, традиционные грузинские закуски. Потом шашлык был, как всегда отличный. Вина, к сожалению, в наших краях не было, только из яблок, что Шалва обычно называл «это самое» или просто «это», всячески избегая даже самого слова «вино». Ну и водка, естественно, была, куда же без нее. Разлили по первой, поздравили Федьку с исцелением, потом за свой успех в походе выпили. Программа тостов тоже была традиционной, никаких новшеств мы в нее вносить не пытались.
Постепенно посиделки, как это обычно и бывает, разбились на несколько диалогов, причем болтавшие друг на друга внимания не обращали. Настя о чем-то увлеченно болтала с медсестрой, Федька замкнулся на Пашу, а вот Иван, коренастый, бородатый, одетый в толстый свитер под горло, полез в сумку и достал оттуда картонную папку:
— Милославский просил передать вопросник. Займись завтра, а в понедельник в отдел закинь, хорошо?
Я быстро проглядел несколько отпечатанных на машинке листов, поморщился, представив, сколько времени займут ответы на все эти вопросы, но кивнул:
— Сделаем.
— И в понедельник прямо с утра приезжай, хорошо? — добавил Иван. — Вроде бы шевеления начались, так что задачу могут поставить. И машину какую-то обещают дать наконец.
— Дороги-то не развезло еще? Это я насчет задачи.
— Планированием займемся, — пожал плечами Иван. — Подготовкой. Есть одно место, куда нам рвануть надо, и туда вроде с дорогой все в порядке.
Вот как, похоже, что сезон полного безделья заканчивается, сменяясь на безделье относительное. Машину — это да, машину нам обязательно надо новую. Была хорошая, гусеничная и бронированная, но вот вся вышла. Налетела на противотанковое ружье, а потом ее злодеи просто сожгли, после того как мы из нее, подбитой, смылись. Интересно, что теперь взамен дадут? Хотелось бы что-то подобное, по грязи наша «жужа» носилась мухой — так больше никто не умеет, наверное.
— Вань, к слову, — постучал я пальцами по папке. — И все же что мы оттуда вывезли тогда? Что-то это молчание уже напрягать начало, если откровенно. Был же уговор про то, что нас тоже информируют, так?
— Блин, Володь, ну ты меня как врага народа уже с этим пытаешь, — вздохнул Иван. — Нечего пока особо рассказывать. Есть какая-то информация, вроде уже закономерность появления пятен просматривается, но только это так… писями по воде виляно пока. Тыщу раз тебе говорил, что как только что-то понятное появится — тебе сразу расскажу.
— В части касающейся, — уточнил я.
— Ага, именно в ней, — чуть разозлился Иван. — Или допуск получай, а меня под пресс не толкай, мне моя работа дорога.
— Ну хоть что-то ты изродить можешь, Вань? — продолжал я наседать на своего начальника. — Сам понимаешь, что нет любви без взаимности.
— Есть служебные обязанности, — оборвал он меня. — Ладно, если кратко — Тьма, кажется, появляется там, где есть массовое захоронение. Или массовая гибель людей.
— Не понял, — удивился я. — Это что, во всех местах, где Тьма, кого-то массово убивали?
— Появляется, я же сказал, — поморщился он. — Прокол в ткани этого мира случается, а уже дальше разливается. Так понятней?
— Поня-атней, — почесал я в затылке. — Погоди, то есть выходит, что в Красношахтинске кого-то недавно порешили, и Тьма перескочила туда?
— Не совсем так, — покачал головой Иван. — Там могли кого-то век назад порешить. Или два. Но дыру в слое уже сделали. Пока Тьмы рядом не было с этим миром, ничего никто и не видел, а как случилось то, что здесь случилось…
— Люди пропали, в смысле? — перебил я его.
— Ну да, или что тут вообще было, черт его до конца разберет, — хмыкнул он. — Ну вот смотри… — Он положил одну ладонь на другую, демонстрируя их мне. — Любой мир — он как ткань многослойная, как покрышка: там и корд, там и сетка, там и резина… — Он раздвинул ладони. — …А тут вроде как все расслоилось. Люди, наверное, в «резиновом» слое застряли, а мы провалились… в сетку, наверное. А она к Тьме близко, и через каждую из дыр та сюда просачивается, понял? Раньше не могла, конструкция была прочная, а теперь вот так.
— Ну да, понял, — ответил я. — А в Красношахтинске что за резня массовая была?
— Там дачи НКВД были, — сказал Иван. — Ничего такого, казалось бы, но потом кто-то вспомнил, что они часто на расстрельных полигонах строились — чтобы и не копал никто лишнего, и чтобы земля не пропадала. Вот и решили проверить документы хозуправления тамошнего, как земля выделялась.
— И как?
— Да так и выделилась, — вздохнул Иван. — Там тысячи две закопано, со всей области везли. Пятно Тьмы свежее, отследить локализацию получилось легко.
— И оттуда и расползается?
— Прямо с дачного поселка пошла, — подтвердил он. — Самый эпицентр.
— Это у вас первое подтверждение, что ли? — немного удивился я. — Не догадывались пока?
— Не первое, — ответил он, перекладывая себе шашлык на тарелку. — Локализовали еще место расстрела немцами наших военнопленных — фронт недалеко ведь был, и есть совсем историческое место, там еще при местном царе-тиране-батюшке бунтовщикам головы рубили массово; его тут тоже все знали, даже в краеведческом музее экспозиция была.
— То есть три точки уже?
— Именно. Достаточная статистическая база получается.
Я задумался. Милославский, помню, мне сказал что-то насчет того, что «одна насильственная смерть дает такой выброс энергии, что может проколоть все миры насквозь». За точность цитаты не ручаюсь, но смысл примерно такой.
— Погоди… — задумался я вслух. — А когда адаптанты жертву принесли и я сюда провалился… это же процесс задом наперед идет, так? Убивали здесь, а дыра в моем слое появилась, нет?
— Не гони программу, — прервал меня Иван. — С этим не разобрались до конца. Будет теория — расскажу, обещаю. Там не все понятно, а сочинять на ходу не хочу. Поговорили — и будет, что мог, то рассказал, и даже больше. Понял?
— Так точно, товарищ научный руководитель группы, — кивнул я, задумавшись. — Не смею дальше беспокоить.
Ладно, хоть что-то, но сказали, появилась информация для размышления.

* * *

В воскресенье проснулись поздно, выспавшись от души — лучший способ борьбы с похмельем, которое было неизбежно после вчерашних посиделок в «Телави». Пока Настя раскочегаривала плитку под чайником, я выложил на кухонный стол переданную Иваном папку. Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы…
— Это что? — спросила Настя, заглянув через плечо.
— Милославский прислал, а Иван отдал вчера, на банкете, — ответил я, берясь за карандаш.
— А точнее?
— Очередной опросник по моему слою действительности, — сказал я, поставив первую галочку у первого пункта. — Что-то он все Милославскому покою не дает. Тогда вопросов на двести ответил, а сейчас… — Я заглянул в последний лист, хмыкнул и сказал: — И сейчас триста восемьдесят семь.
Те самые пресловутые двести вопросов Милославский задавал мне сам, делая пометки в разложенных листочках, а теперь прислали в письменном виде новые вопросы. Причем все по моему «слою действительности», от нормальных до идиотских, про «грудь певички Симанович», например, или про какое-то идиотское шоу по телевидению. Похоже, что Милославского больше всего интересует точная идентификация места, откуда я сюда провалился, — вот и выкапывает как можно больше всяких деталей. Большинство, кстати, из тех, что я сам знаю, совпадали, лишь некоторые отличались. А кое-чего я просто не знал, потому что того же телевизора был небольшим любителем.
— Это срочно? — уточнила Настя.
— Да нет, вроде до завтра закончить надо бы, — сказал я, откладывая карандаш. — Все равно с утра на Ферму, заодно и отдам.
— Я на рынок сегодня хотела съездить, — пояснила она.
— Не вопрос, как скажешь, — ответил я с полной готовностью и энтузиазмом.
Рынок — святое, раз мы теперь семейной жизнью живем. Тем более что полуфабрикатов здесь нет, холодильников тоже, разве что зимой за окно в авоське еду вывешивать можно, птицам на радость. Через день приходится или на рынок или в магазинчик. Ну еще в общепите местном обедать можно, что мы чаще и делали: хорошо быть состоятельным парнем, спасибо мародерке, хоть и рисковое занятие до крайности.
— И еще, — сказала Настя, — в Сальцево когда сможем съездить? Тоже на рынок.
— Ну… — я задумался, — …после нашей с Федькой халтуры, хорошо? Машину пригоним — вот и повод скататься появится.
— Хорошо, это не к спеху.
В квартире после заклейки окон было тепло, а теперь еще и уютно стало. Обоев бы еще добыть каких-нибудь и стенки оклеить, но их тут нет. Есть только краска мерзких оттенков, но с этим у нас и так все хорошо — как раз одной такой, нелепо-голубенькой, все вокруг и покрашено. А может… просто побелить все, как потолок? А почему нет? Намешать белил, чуток синьки добавить, как делала моя бабушка на Украине перед каждой Троицей, выбеливая потолки… Точно, раз у нас такой график работы расслабленный сейчас, то займусь.
Я выглянул в окно, на разбитую, залитую лужами грязную мостовую, по которой вперевалку ехала старенькая полуторка, а по тротуарам, прижимаясь к стенам, брели замотанные в плащи и накидки люди, старающиеся как можно меньше грязи собрать на обувь, и поежился. Выходить на улицу вовсе не хотелось, так бы и сидел дома до завтра, с книжечкой и чаем. Но не выйдет, хозяйство — превыше всего.
— Чаю там хоть попьем? — поинтересовался я.
— А как же! И домой чего-нибудь купим, мне готовить лень. — Она томно потянулась и зевнула, прикрыв рот маленькой, как у семилетнего ребенка, ладонью.
Чайная на углегорском городском рынке всегда радовала выпечкой, состоящей все больше из разных пирожков. Хороших пирожков — пока они свежие, с пылу с жару, так вообще иначе как в превосходных степенях описать не получится. Поэтому и забегали мы туда при первой же возможности.
— Хорошо, мне еще плащ-палатку купить надо: пропала моя, — вспомнил я еще заодно про неотложное.
Без плащ-палатки поздней осенью никуда: разверзлись здесь хляби небесные — и сверзаться обратно явно не собираются. Тьфу, гадость. Была у меня она, да вся вышла — осталась в брошенной нами «жуже», из которой мы уносили ноги, сил своих не щадя, преследуемые странными и довольно злобными адаптантами — местной версией сил Тьмы. Пропала, в общем, а мне без нее никуда. А зонтиков здесь нет. Да и вообще надо в пару мест заглянуть, не помешает.
Когда вышли из дома, с неба вновь начало брызгать мелким холодным дождем, который несло прямо в лицо таким же мерзким пронзительным ветром. Я лишь голову в плечи втянул и капюшон штормовки накинул, чтобы не задувало. Хоть бы и вправду зима быстрее — снегом под ногами поскрипеть, а не грязью похлюпать.
Тент над «тазиком» поднялся, скрипнув шарнирами, и уронил с себя целый водопад капель, открывая нам доступ в машину. Уже привычно перебрались через высокий борт — дверей в амфибии не предусмотрено, но с таким неудобством мирились. Мотор «на подсосе» звонко затарахтел, выплюнув облако сизого дыма, затем обороты упали, повинуясь движению маленького вытяжного рычага. Первая передача — и «тазик» резво рванул с места, разбрызгав большую лужу, уже полностью перекрывшую доступ к парадному, и покатил по улице в сторону центра по осыпавшейся грязной листве, между серыми деревьями с голыми ветками, мимо обшарпанных домов. Грязь и запустение, и хоть живут здесь люди, сделать место обжитым у них не получается. Тем более что они его еще и с Тьмой делят, пополам.
Руки сразу замерзли на холодном и мокром руле с тонким ободом, поэтому я вытащил из кармана перчатки и начал неуклюже натягивать их на ходу. Маленькие щетки шустро метались по низенькому стеклу, смахивая с него воду.
На главной улице города, Советской, было народу и машин больше, а вот глубоких луж немного меньше: здесь регулярно подсыпали мостовую гравием, привозя его грузовиками с карьера. На другие улицы усилий городской власти не хватало — если только совсем по минимуму и если только на такие ямы, в каких и грузовик мог утонуть. Люди куда-то шли, ехали, по местным меркам жизнь почти что кипела. Настежь были открыты двери рюмочной и рядом пристроившейся пивнушки, и видно было, что внутри от людей уже не протолкнуться, несмотря на ранний час. Очередь у винного, маленькой грязной дыры на первом этаже обшарпанного здания, в которой торговали дешевой водкой и какой-то бормотухой, тоже внушала уважение. И опять же, несмотря на время, многие выглядели уже пьяными.
Много здесь пьют, по-черному, прямо беда с этим, как в каком-нибудь депрессивном рабочем поселке возле закрытого завода. Тяжкое здесь место, нехорошее, давит на людей, да и не всем так повезло в жизни, как мне. Кто-то ведь до «провала» в чистом офисе сидел, может быть, бумажки перекладывал, а потом так вот раз — и сюда. А что ему здесь светит? Банкиры не нужны, а так — только должность помощника кочегара в котельной, например, большая совковая лопата и гора угля. А потом, после работы — чаще всего общага, глухая и мрачная, да и все. Самоубийств здесь, к слову, было удивительно много, да и убийств в пьяном угаре хватало, хотя с убийцами не церемонились — суд был скорый и суровый.
Все же, как оно обычно и бывает, повезло больше тем, кто в своем «слое» чем-то реальным занимался, ну хотя бы даже торговлей, она ведь тоже не для дилетанта: не умеешь — прогоришь в момент. «Промышленные» профессии ценились, толковым работягам и зарплата была другая; служившие в армии и милиции и со службы что-то помнившие могли пристроиться и здесь служить, с чем мне повезло, например. Нашли себя здесь всякие сапожники-портные, повара да механики, столяры да плотники — в общем, все, кто именно руками работать умел. А вот клерки, искусствоведы и юристы не пригодились, за очень редким исключением.
Улица Советская закончилась, свернули на Каляева. В конце уже нее, разбитой и грязной, показалась стоянка машин, а за ней виднелась вывеска «Колхозный рынок» и высокий деревянный забор. Да, крестьяне тут тоже не пропали, и колхозы имелись. Худо-бедно, но город они кормили — пусть и без великого разнообразия, но и не скудно. Жизнь на рынке кипела, особенно в выходные и особенно по утрам, когда все стремились за покупками. Играла музыка из репродукторов на столбах, перекрикивались торговцы, шумели в базарных трактирах, пахло соленьями, землей, свежей выпечкой из пекарни. Было суетно, грязно под ногами, но в общем ощущалась вроде как почти нормальная жизнь.
— Мне туда! — решительно заявила Настя, кивнув в сторону магазина с вывеской «Уцененные товары», оставшейся еще от «бывших владельцев». Сейчас там ничего уцененного не было, и этот длинный одноэтажный флигель, осевший в землю расхлябанным фундаментом, делили между собой несколько разнопрофильных торговцев.
— И мне! — с готовностью согласился я.
Скрипнула туго подавшаяся на пружине дверь, грохнула, не вызвав никакой реакции у продавцов: привыкли. Нет чтобы пружину полегче найти или как по-другому этот пушечный удар приглушить — непривычного человека такой до инфаркта довести может.
Сразу за дверью наши с Настей пути разделились. Она завернула в «платяной отдел», заваленный всякой «мягкой рухлядью», с целью еще чем-то пополнить гардероб к грядущей зиме, а я, естественно, практически на автомате направился к Славе Длинному, главному углегорскому оружейному торговцу. Поздоровались, поручкались, а затем он с загадочным видом нырнул под прилавок, вытащив оттуда сверток из промасленной оберточной бумаги, в котором что-то звякнуло.
— Гляди, Володь! — с гордостью развернул он пакет на обшарпанном деревянном прилавке.
— Ну-ка… — заинтересовался я. — Для тэтэшника?
— Точно! — кивнул он. — Уже местное производство, понял? Андрюху Петракова знаешь, у него еще металлоремонт на Васнецова?
— Нет, не доводилось, — попытался я припомнить и не припомнил.
— Вот он наладил производство, для ТТ и кольта, — пояснил Слава, раскладывая магазины из пакета на три кучки.
Я взял магазин и покрутил в руках. Оно понятно, что тот самый Валерка Петраков именно к этим моделям их делает, — выглядят они почти одинаково. Как этот, плоский, с круглыми дырочками, через которые можно патроны посчитать, только крышка не металлическая, а вполне аккуратно вырезана из черной резинки. Это зачем?
— Ничего не заметил? — как-то загадочно ухмыляясь, спросил Слава.
— Нет… стоп… на патрон больше? — сообразил я пересчитать дырки на коробке.
— Точно!
Ага, вот оно что… а с резинкой его и дослать проще, толчком, не прищемишь ладонь, и то, что он торчит из рукоятки, не так критично получается, вроде как и скрыто. А лишний патрон… он вроде и ерунда, а вот в какой-то момент именно его и не хватить может. То есть он не лишний ни разу, это я так выразился неудачно. Он «дополнительный».
Вытащил из кобуры свой ТТ, извлек магазин, выкинул патрон из патронника, затем вставил в рукоятку новый. Нормально, как влитой сел, не шевельнется. Вновь вытащил, зарядил пару патронов в него, проверил, как подача, встает ли на задержку, — все в порядке, никаких проблем.
— И почем?
— По полтешку ващета, — солидно сказал Слава. — И товар новый, и работа ручная, сам понимаешь.
— А беру, — не стал я торговаться и кочевряжиться, благо сейчас при деньгах. — Дай вот… четыре, нет, лучше пять дай.
Слава выложил стопку из пяти магазинов, затем спросил:
— Деревянные щечки на свой пистолет не хочешь? Кто брал — тем нравится. Ручная работа и все такое, дуб.
— Покажи.
Щечки я тоже купил — удобные оказались — и, наверное, долго бы еще топтался, да вспомнил про утраченную плащ-палатку. Настя напомнила, если уж совсем честно. Поэтому побросал все приобретения в сумку и со Славой распрощался.
Плащ-палаток было много в продаже самых разных, но лучше всего были или советские офицерские, или немецкие, и те и другие из хорошо прорезиненной ткани. Хоть год их поливай, а внутрь ни капли не просочится. Выбрал нашу, собственно говоря, за привычный цвет — больше никакой разницы между ними не было. А когда уже уходить собрался, столкнулся в дверях с Мамедом, местным торговцем, вечно небритым толстяком с золотым зубом, всегда одетым в кожаный плащ немецкого самокатчика.
— А, Володя! — обрадовался тот. — Как жизнь, как дела? Чего нового?
— Да все по-старому, Мамед! У тебя как дела?
— Нормально! — ответил тот и сразу добавил: — Я что сказать хотел, да? Ты за баржа «Карась» здесь спрашивал, помнишь? За Серых спрашивал и экипаж, да?
— Было такое, — чуть насторожился я.
— Там еще у них один живой остался, так? — уточнил он.
— Остался.
— Сегодня видел его здесь, — сказал он и посмотрел на часы: — Часа три назад, понял? В чайной.
Мамед торжествующе посмотрел на меня.
Была в городе такая баржа самоходная, шкипера и экипаж которой подозревали в каких-то темных делишках, и все они бесследно пропали — кроме одного, который в последний рейс с ними не пошел. А один человек из Сальцева в качестве оплаты за услугу попросил нас с Федькой разузнать, если получится, о судьбе этого самого единственного уцелевшего. Только Мамед тогда что-то и вспомнил, но именно «что-то», то есть ничего конкретного. Был такой парень, худой и высокий, где живет и чем занят — без малейшего понятия.
— Мамед, и чего? — немного удивился я такой гордости. — А мне с того какой навар, что он тут чаю попил?
— Э-э! — махнул толстой рукой Мамед. — Он с вашим был, из Горсвета, такой лицо круглый, на кота похож, всегда в куртке танковой ходит… вот в такой! — добавил он торжествующе, ткнув волосатым пальцем с большим желтым перстнем мне в грудь.
Точно, на мне была английская танкистская куртка сейчас. Я ее с Горсветовского склада получил в качестве вещевого довольствия. И еще несколько человек в Горсвете такие же носили, в основном ценные специалисты и младшие командиры. И из младших командиров очень круглое лицо было только у одного — моего командира Власова.
— Такого роста, да? — показал я рукой примерный рост Власова. — Еще говорит быстро?
— Да, быстро, — кивнул Мамед. — С кольтом ходит, вижу здесь часто.
У Власова как раз кольт, М1911, так что очень похоже, что именно его торговец в виду и имеет. А кто там может быть поблизости такой худой и длинный?
Больше от Мамеда ничего конкретного добиться не удалось. Но и этого достаточно для начала, учитывая, что я сам не знаю, надо мне этого «длинного-худого» искать или на фиг не надо. Сергей из Сальцева, тот самый, что просил нас этого человека поискать, тоже ничего полезного в ответ нам не выкатил, если уж до конца откровенным быть. Хотя… самому знать никогда не помешает, глядишь, и просто этого самого Сергея, который, к слову, начальник охраны огромного сальцевского базара, под малый должок подтянуть сумеем.

* * *

На аэродром Настя с утра опять не поехала — дождь лил, ветер дул такой, что деревья гнулись, облачность была тяжелая и низкая, так что полетов не ожидалось, хватало одного лишь дежурного у телефона. А мне же пришлось с ленью распрощаться и выбраться на улицу: надо было переться на Ферму.
Федька, как мы договорились с вечера, ждал меня уже на крыльце общежития, спрятавшись от дождя под обшарпанным козырьком подъезда. Он курил, прикрывая папиросу от ветра и влаги рукавом, отчего выглядел жалко, как и любой другой курильщик, пытающийся подымить в подобных условиях.
На палку он уже сегодня не опирался, хоть слегка и прихрамывал. Увидев меня, Федька спустился с крыльца, крикнул:
— Давай к моей машине, а то нога хреново гнется, я в твою и не заберусь!
Полноприводная трехтонка «Опель Блиц» стояла за углом забора, окружающего общагу, в рядок с еще несколькими машинами. Автотранспортом в Углегорске никто не торговал, но бойцы Горсвета, люди все больше лихие и опытные, часто притаскивали трофеи из заброшенных городков области, так что при своих колесах были многие. Гусеницы вот только были под запретом, иначе в городе последним дорогам хана настанет. Да и горючки на гусеничную технику не напасешься.
«Блиц», высококапотный и неуклюжий с виду, но при этом крепкий и добротный полноприводный грузовик, размалеванный бурыми пятнами по серому фону, завелся с пневматического пускача легко. Пристроив свой «тазик» на стоянку, я перебрался в кабину к Федьке, заодно поразившись размерам машины — в моем «швимвагене», что размером с «запорожец», особо-то не разгуляешься, после него все гигантским кажется.
Федька врубил передачу, опель рыкнул и медленно тронулся с места. Разошлась под передними колесами глубокая лужа, громыхнули доски разболтанного кузова. Поехали, короче.
Серые и мрачные городские улицы, привычно малолюдный КПП-3, через который только на Ферму и ездят, больше в том направлении от города никто не живет. Легально, по крайней мере, потому как прошли слухи о том, что где-то в том направлении устроила себе базу какая-то довольно крупная банда. Но на этой дороге они не безобразничали — тут или колонны идут, или просто смысла нет возиться, тут товар не возят, так что мы никого и не опасались. Ну и на самый крайний случай оставался карабин СКС, который я поставил между колен и придерживал за цевье, и Федькин автомат лежал в креплении на потолке.
Пейзаж за воротами сменился сначала полной разрухой, но затем пошел лес, хвойный и поэтому зеленый, даже глаз радующий после обшарпанного Углегорска, который только депрессию вызывать способен. Дорога совсем раскисла под бесконечными дождями, но большой «блиц» этот факт игнорировал и месил колесами мокрый песок вперемешку с грязью. Федька насвистывал, крутил руль и заодно покуривал в приоткрытое окно, заставляя меня время от времени отгонять дым от лица и сожалеть о том, что мы едем не в моем «тазике», в который бы задувало под тент сбоку и где курить бы у Федьки точно не вышло.
Докурив, Федька выбросил длинный папиросный окурок в окно и повернулся ко мне:
— Иван тебе все же рассказал вчера что-то?
— Вот именно что… «что-то», — усмехнулся я. — Вроде бы мы вот что добыли…
В двух словах пересказал Федьке рассказ Ивана, который тоже излишней пространностью не отличался. Мой спутник задумался, потом спросил:
— А нам это что дает?
— Нам? — немного удивился я вопросу. — Пока ничего, кроме факта, что в этом «слое» какие-то дырки образуются. И кто-то пытается научиться ими управлять. Больше ничего пока… Да, кстати, забыл совсем!
Я рассказал Федьке про свою вчерашнюю встречу с Мамедом на рынке, заставив задуматься еще глубже. Обычно вполне решительный, сейчас он озадачился.
— Это что, Пашка получается?
— Почему именно Пашка? — переспросил я.
— Ну а кто? — посмотрел он на меня удивленно. — Если с Власовым, то, скорее всего, из нашей группы. Если худой и длинный, то Пашка. А он сам говорил, помнишь, что на реке работал? Его еще мартыхай укусил, и без него ушли. А потом он… ну, блин, точно же, так и получается!
Федька даже по рулю кулаком стукнул.
Все верно, так и получается. Нельзя сказать, что я до этого не додумался, но больно упоминание о всяких темных делах с Пашей не вязалось. Это скорее про нас с Федькой подумать можно было, мы тут шустрим да халтурим, за длинным рублем гоняемся, все обмануть местную систему норовим, а Паша если и подрабатывает, так на службе сверхурочными и инструкторством. Не похож он на «пособника», ну просто никак. Хотя… про «темные дела» нам Сергей сказал, а он и сам персонаж крученый донельзя, так что никаких гарантий насчет того, что он нам выдал версию правдивую, дать нельзя. Мог и просто дежурную, специально для лохов приготовленную, огласить. И все же…
— Федь, но Пашке пока по-любому ничего говорить не будем, — сказал я.
— А чего это? — немного насторожился он.
— А так… мало ли что там на самом деле, — пожал я плечами. — Посмотрим, что дальше будет. Интуиция, считай. Надо только с Сергея твоего побольше информации получить.
— Ну… как скажешь, — чуток подумав, согласился Федька. — По большому счету, он мне все же не друг, а скорей приятель. Будем посмотреть. И с Серегой поговорим, предъявим типа, во что это он нас втягивает. Может, и проговорится. Хотя вряд ли, — закончил он с большим сомнением в голосе. — Не тот человек.
До Фермы ехали уже молча, оба задумались. Даже Федька призадумался и молчал, хотя молчать он не слишком приспособлен. Вскоре показались обшарпанные кирпичные стены вокруг старого депо, крашенные в бурый суриковый цвет стальные ворота, за ними закрытая со всех сторон вышка с караульным, выглядывающим в узкие окошки-бойницы. Ворота открылись, нас пропустили в так называемый «накопитель», выполнявший роль шлюза, где в очередной раз документы проверили и в глаза посветили, во избежание неприятных сюрпризов. Ну без этого здесь никак — можем ведь и «переродиться» невзначай, как тот мужик в бане. Сидим с Настей в парилке, дверь хлоп — и сразу пальба, насилу отбились. Тоже ведь был человек как человек, а встретился с «призраком», хлебнул Тьмы — и на тебе, получи, фашист, гранату.
Двор депо был просторен. Нашлось место для здоровенного кирпичного сооружения, в котором раньше коротали время паровозы, а теперь обосновался так называемый «виварий». Рельсов не было — их давно на металлургический увезли, в переплавку, но шпалы местами еще лежали. Несколько пакгаузов, гараж и немалого размера административное здание, где мы и квартировали, занимая втроем крошечный кабинетик в самом дальнем углу.
Место для моего «тазика» уже никто не занимал: привыкли, что он в самом конце ряда машин стоит, но «блиц» туда не влез — великоват. Пришлось Федьке приткнуть грузовик впритирку к забору так, что я вынужден был выбираться наружу через водительскую дверцу.
Иван был уже на месте, в нашем общем «кабинете» — как раз прилаживал самодельный кипятильник к стеклянной банке. Рядом на тумбочке стояли три кружки, пакетик чая, и на развернутом кульке возвышалась горка пряников.
— Здоров, Вань, — поприветствовал я приятеля и начальника, попутно вешая на стенку свой карабин, а потом пристраивая туда же штормовку, сегодня на удивление не промокшую: машина у Федьки не протекала.
— Ой, Ваня, вы нам чаю? — с ходу глумливо восхитился Федька.
— Куда вам, дуракам, чай пить? — притворно вздохнул Иван. — Садитесь, что ли.
— Да мы-то сядем, — заявил Федька, плюхнувшись на громко скрипнувший стул. — Ты насчет машины новой не врал?
— Не врал, не врал, — покачал косматой головой Иван, наблюдая за процессом закипания воды. — Машину дали, и Милославский затребовал еще одну «жужу» построить или что-то вроде. Вот так.
— А просто машина нам на фига? — немного удивился я.
— Не хочешь? — в свою очередь удивился Иван. — Тогда на своей катайся. А вообще броня нам пока несильно нужна, к самой Тьме лезть не придется. Ну по ближайшим планам, пока «жужу» не построят.
— И что за машина? — оживился Федька.
— Да что-то ленд-лизовское, пойдем да посмотрим.
— А кто нам мешает? — сказал Федька. — Чай только допьем.
Машина оказалась в общем-то знакомой — канадский полноприводный «шевроле» вроде того, что катался в Горсвете, почти что бескапотный, и стекла у него еще вперед наклонены немного. Чем-то еще на ГАЗ-66 похож, только поменьше заметно, полуторка. И еще тот грузовиком был, а этот вроде микроавтобуса, с одним большим салоном, куда вся наша компания запросто влезет с любым багажом.
— А че, хоть куда, — с явным одобрением огляделся на водительском месте Федька. — Дерева до фига, правда, в конструкции, как в наших, чисто телега, но вообще нормально. А печка че, новая?
— А как же! — гордо выступил наблюдавший за осмотром Степаныч, наш штатный техник. — Сам делал, теперь там кругом Ташкент. Бачок только заливать не забывайте.
Я тоже влез в фургон, огляделся. Простенько все, по-военному, но удобно. Восемь мест, даже ночевать можно, люк в потолке, колеса большие, привод полный, клиренс такой, что под машиной на четвереньках можно пробраться, — хорошо, в общем.
— Милославский распорядился, чтобы вместе и на Ферму ездили, и с Фермы, — испортил Иван первое впечатление.
— С чего это? — удивился я притворно, сразу взявшись за отстаивание наших свобод. — У нас на Ферме постоянной работы нет, что нам там каждый день делать?
— Ага, во-во, — поддакнул Федька. — У нас в Горсвете сутки через трое, забыл?
— Не в Горсвете теперь, — буркнул Иван, похоже, не слишком задумавшись, а просто рефлекторно огрызнувшись на наш очередной демарш.
— В Горсвете, Ваня, — уверенно кивнул ему Федька. — Просто прикомандированы к вам. Не нравится — увольняйте, не пропадем.
— Не пропадем, — поддакнул уже я ему.
— Блин, — разозлился Иван. — Мне как начальник сказал — так я и передаю.
— Вань, — взялся я его урезонивать уже мягче, — а ты скажи, для примера, какая от нас польза на Ферме, если мы ни к каким документам не допущены, ни хрена нам нельзя, техника в порядке… так, что ли, сидеть будем? В потолок плевать?
— Да ладно, ладно, подхватились! — уже всерьез возмутился Иван. — Труженики, блин, хрен чего делать заставишь. По мере надобности будете приезжать. А на «шевролете» я сам поезжу, ну вас в задницу, нежные какие.
— Вань, если чего конструктивное и по делу — это мы запросто, — заявил я. — А вот просто время гробить, вместо того чтобы дела делать и заработки зарабатывать, — не наш стиль. Нет работы — есть халтура, ты же в курсе.
— Ну жлобы… — вздохнул он. — Сами решайте, пусть вас хоть вытурят с работы в шею, мне все равно.
Хоть ему и «все равно» было, но потащил он нас с Федькой обратно в отдел. И не просто так, как выяснилось.
— В общем, Володь… Федя… надо нам в рейд собираться по-быстрому.
— Куда? — лаконично спросил я.
Если честно, то, наверное, и пора уже. Бухтеть мы можем сколько угодно, но по всей логике выходит, что дело делать тоже надо.
— Да считай, что обратно в Красношахтинск, — ответил Иван и, перехватив мой недоумевающий взгляд, добавил: — Не совсем туда, ближе. Примерно туда, где нас прижали, но к самой реке.
— Шахта там, — зябко поежился Федька.
Про шахту отдельно надо. Шахта — это вечная Тьма. Страшнее такого места может быть разве что Тьма натуральная, если можно так выразиться, та, что клубится до самого неба за тем же самым Красношахтинском. А может, и не страшнее даже, а вовсе наоборот. Как-то не доводилось сравнивать на практике, бог миловал.
— А нам к шахте не надо, — сказал Иван. — У нас все проще… — И, перехватив мой сомневающийся взгляд, сказал: — Реально проще, не вру. Мы с воды подойти можем. И даже на берег не выходить.
— Затон, что ли? — вспомнил я карту. — Где уголь на баржи грузили?
— Он самый.
— А на хрена нам он?
— Пароходик один надо поискать, «Карась» называется. — И, глянув на меня, Иван добавил: — С этого момента вам надо вспомнить про подписки, потому что это секретная информация.
Мы с Федькой переглянулись.
— Вань, а чего в этом «Карасе» такого? И с чего он должен там быть?
— Сначала на второй вопрос отвечу: не должен, — сказал Иван, поднимаясь из-за стола и втыкая кипятильник в розетку. — Но может быть. То, что в Красношахтинске ни мародеров, ни разведки до сих пор не было, — ни для кого не секрет, так?
— Мы были, — чуток погордился Федька.
— Мы — да, мы — были, — подтвердил Иван. — Но на нас список посетителей вроде как и исчерпан. А там довольно большая стоянка судов, среди которых вполне может оказаться нужное.
— А что с ним не так? — попробовал я вытащить из Ивана больше.
— Пропал этот «Карась». Вместе со всем экипажем пропал.
— И че? — продолжил тянуть из Ивана слова Федька.
— Это давняя история, — сказал Иван, наблюдая, как пузырьки срываются с нагревающегося кипятильника, опущенного в банку с водой. — Хозяин судна, Серых его фамилия, раньше у нас работал, в научном департаменте. Был у Милославского чуть не правой рукой.
Мы опять переглянулись, пока Иван в другую сторону смотрит.
— …Однажды объявил, что не верит в успех работы департамента, плюнул, топнул, хлопнул дверью и подался в торговцы, прихватив в одной из экспедиций самоходную баржу. Милославский побурчал, все поудивлялись, да и забыли о нем. Плюнул человек на науку — имеет право. Тем более что торговля у него пошла, по слухам, деньги водились — в общем, обжился человек в местных условиях и больше ничего не хотел. Здесь это нормальное явление, вы вон тоже… как веники шустрые.
— И что? — уже я подтолкнул Ивана к продолжению вместо чтения нотаций.
— А то, что Серых, похоже, науку вовсе и не бросил. Точнее — ту ее часть, которая искала отсюда выход. А баржу свою чуть ли не в плавучую исследовательскую станцию превратил. Но когда такие слухи пошли — баржа пропала. Вот, в сущности, и все.
— Что мы там найдем? — уточнил я, поднимаясь из-за стола и вынимая из шкафа свою персональную кружку.
— Серых был ученым, настоящим. — Иван начал обматывать тряпкой горлышко банки, вода в которой закипела. — И всегда вел записи, подробнейшие. Вот эти самые записи неплохо было бы и найти.
Тут Иван речь прервал и приступил к ритуалу разлития чая. Мы терпеливо ждали продолжения речи, но он ничего путного уже не сказал.
— В общем, вот и все, что известно. Баржу ищем, давно и везде, но в те края не совались. Надо сунуться.
— А что так время странно выбрали? — спросил я, отходя с кружкой к подоконнику. — Река вот-вот встанет, времени ни шиша не осталось… много мы так напланируем?
— Если честно — не знаю, — покачал косматой головой Иван. — Подозреваю, что какая-то инфа проскочила, вот и засуетились. Но именно что предполагаю, за точность не поручусь. А до ледостава время еще есть — недели две, как я думаю.
— Водой? — спросил Федька.
— Водой, прямо отсюда, — подтвердил Иван. — Большим катером, с рубкой и печкой. На берег даже выбираться не будем, так что твари не угрожают.
— А адаптанты тоже? — скромно поинтересовался я.
— Адаптантов разведбат в тех краях разогнал, как мне видится, — сказал Иван.
Не, ему бы наивности чуть поубавить надо в каких-то вопросах. То вроде умный и нормальный, а то как ляпнет что…
— Вань, это, опа… они в той деревне жили, — сказал я, отставляя кружку: кипяток, пусть чуток остынет. — Сбежали от разведбата и обратно вернутся, как те уйдут. А не уйти не получится, Тьма близко. И с ума сойдешь, и от «гончих» всяких отбиваться обалдеешь.
— А разведбат ту деревню сжег, — сказал Иван спокойно, подув в кружку. — Вообще сжег, под корень. Некуда им возвращаться.

* * *

Вчера по домам разъехались не сразу, а сначала с Федькой закатились в хинкальную — поужинать и, главное, поговорить. Тема разговора была проста и понятна, так ее Федька огласил:
— А Серега-то с рынка — того… за лохов нас держит.
При этом он, взяв хинкали за «хвост», прокусил бок и высосал из него весь бульон, шумно и с удовольствием.
— Мне вообще-то так с самого начала показалось, — напомнил я. — Хоть и аргументировать не мог. Баржу, похоже, ищут уже все.
— Ага, похоже, — кивнул Федька, попутно активно жуя. — Есть идеи, что из этого вымутить можем?
— Особых нет, — честно признался я. — Но думаю, что некий козырь на руках у нас есть.
— Пашка?
— Он самый. Серега знает просто о том, что кто-то с баржи живой остался, у нас на Ферме, если нас, конечно, не разводят: даже про уцелевшего человека вообще не в курсе.
— И что делать предлагаешь? — спросил Федька, доливая пиво из кувшина в кружки.
— Предлагаю… как из рейда вернемся, чуть глубже в этом покопаться. Людей поспрошать, за Пашкой, может быть, проследить. Помнишь, что нам Мамед говорил про Серых?
— Что он с безопасниками тусовался?
— Точно! — воздел я к потолку указующий перст. — И если Паша у него не втемную работал… а работать в экспедиции совсем втемную может только дебил, то у него какие-то контакты должны быть.
— У меня девка была из безопасности — каждую ночь контакта по три совершали, и что? — скептически скривил морду Федька.
— Само по себе — ничего, а в совокупности с другими фактами может быть и чем-то, — пожал я плечами и отпил пива.
— Ну… да, может, — кивнул он.
В общем, какой-то план действий на будущее определили.
С утра за мной впервые заехали на канадском «шевролете». Воспользовались, так сказать, преимуществами казенного транспорта. Его вчера Степаныч с Фермы погнал следом за нашим «блицем».
Побибикали под окном, а я уже возле него и стоял, дожидался. Помахал рукой, поцеловал Настю, так и не вставшую сегодня с постели ввиду нелетной погоды, и побежал вниз. Поздоровался с толстяком-комендантом, почитывавшим газету за стальной дверью с зарешеченным окошком, да и выскочил наружу, под дождь.
Федька, сидевший, естественно, за рулем, поздоровался за руку. Иван со Степанычем уже сидели в салоне, они мне просто ручкой сделали. Печка была раскочегарена, так что все наслаждались теплом и сухостью, благодать прямо.
— Сейчас катер смотреть будем, — сказал мне Степаныч, покуривающий в приоткрытое окошко.
— То есть мы не на Ферму? — уточнил я.
— Не, в порт едем, — сказал Иван. — Там он. Потом ходовые испытания устроим, и если все нормально, так завтра прямо из города и выйдем. У Фермы на реку выхода-то нет.
— Это без проблем.
Федька тронул машину с места и погнал ее по грязной и мокрой улице, расплескивая лужи. Экипаж оказался трясучим, пришлось рукой ухватиться за ручку из гнутого стального прутка, крашенного в защитный цвет.
— И как тебе машина? — спросил я у Федьки.
— Да отлично, — одобрительно постучал он по большому, полого лежащему рулю. — Медленная, зато гребет как «шестьдесят шестой», где хочешь пролезет. А вот как жрет — еще не понял.
Утро за окном было серым, промозглым и — привычным. У меня в голове весь мир уже так выглядел, мокрым и холодным, потому что ничего другого здесь пока увидеть не довелось. Прохожие все так же кутаются в накидки и плащ-палатки, раздуваемые резким ветром, машины все так же осторожно объезжают лужи. Где-то за окраиной дымит в серое небо металлургический, пачкая его до совершенно непотребного цвета, да и во всем мире доминирует гамма: серость и уличная грязь. Ну и облетевшая бурая листва, скользкая и слипшаяся, которой были выстланы обочины.
— Зима вообще будет или где? — не выдержав, спросил я.
— Будет-будет, куда она денется, — пробурчал Федька, прикуривая от зажигалки. — Еще осточертеть успеет, будешь такой же грязной весны как манны небесной просить.
— Это потом, а пока грязь надоела.
Машина проскочила Советскую до площади Баумана, свернула в сторону реки, на Большевика Проскурина, кто бы это ни был, и затем, выбравшись на Первомайскую набережную, поехала в сторону промзоны, к которой и прижимался местный порт.
У его ворот вновь стало довольно оживленно. Выезжали и заезжали какие-то грузовики, через окна было видно, что два местных кабачка, «Якорек» и «Пирожковая», были полны, в самой заводи, уставленной небольшими судами, работал кран, грузивший с палубы какой-то баржи на грузовик штабель серого силикатного кирпича. Там же, на палубе, были видны накрытые брезентом штабеля ребристого шифера.
На КПП нас пропустили легко, стоило Ивану предъявить удостоверение. Затем мы покатили куда-то между складами, дорогу показывал Степаныч, и когда он гордо сказал: «Вот!» — мы очутились на самом берегу, возле длинного причала-понтона, лежащего на бочках. И к этому причалу было пришвартовано десятка полтора моторных лодок разной длины.
Нас, похоже, ждали. Едва «шевролет» остановился, из маленького обшарпанного флигелька выбежал невысокий усатый мужик в чистом сером ватнике и фуражке-капитанке, принявшийся здороваться со всеми за руку по мере того, как мы вылезали из машины, и каждому представляться:
— Пашкин! Пашкин! Пашкин! Пашкин!
— Здорова, Пашкин, — хлопнул его по плечу Степаныч. — Мы за катером.
— Да это понятно, — хлопнул тот Степаныча в ответ. — Ты ведь просто так, поболтать да рюмку выпить, не заедешь, только по делу.
— Да ладно, чего врешь? — оскорбился наш механик. — Две недели назад ты же у меня на дне рождения был.
— Так то я к тебе ходил, не ты ко мне, — попенял Пашкин. — Ладно, глядите на ваш катер.
— Веди уж, — буркнул Степаныч, спускаясь к понтону по деревянным ступеням.
Катер удивил своей некрасивостью и калошеобразным видом. Добротная вроде как посудина метров девяти-десяти в длину, с серыми шаровыми бортами отличалась задранным носом, сильно сдвинутой вперед высокой ходовой рубкой грязно-белого цвета с большими окнами и продолжавшей ее рубкой пониже, с фанерными лавками вдоль бортов, на которых можно было усадить человек восемь. Затем был небольшой участок открытой палубы, потом люк в машинное отделение, судя по всему, и еще чуть-чуть места на корме.
— Фига… шаланда, полная кефали, — вроде как даже удивился Федька.
— Сам ты шаланда! — возмутился Пашкин. — Называется это «катер обстановочный», понял? Десять человек может взять. На таких ходили навигационные знаки чинить, причем ходили далеко, топлива он много берет. Движок в двадцать пять сил, с управлением и пьяный ребенок справится. «Шаланда»! — передразнил он Федьку.
Пока они там спорили, я огляделся внутри. Простенько, но добротно. Печка есть. Самая обычная, под дрова или уголек. Большой железный штурвал, стоящий вертикально. Спасательный круг на носу. Покрышки на бортах, штуки по четыре с каждой стороны. Да вроде и нормально. Даже переночевать можно, если подальше от Тьмы. И где-нибудь посреди реки, на якоре. Недаром же говорят, что текущая вода тварей отпугивает.
В крыше рубки два люка, так что при желании и с пулеметом высунуться можно будет. Но лучше не высовываться, потому что это ни разу не броненосец. И даже не бронекатер, какой есть, говорят, у сальцевских, — серьезная штука.
Федька привычно полез на водительское место, то есть, если уж по-флотски, то на место рулевого. Пашкин пристроился рядом, обучая его всему нужному на ходу:
— Вот сюда жмешь — это «пуск», значит. Это сектор газа, так… тут все написано. А вот те штурвал. Степаныч сказал, что в движках ты разбираешься?
— Разбираюсь.
— Ну и ладно, там движок газоновский, простой как мясорубка, — показал Пашкин в сторону кормы. — Слепой разберется.
— А пьяный ребенок? — уточнил Федька, припомнив метафору.
— И он тоже разберется, — подтвердил Пашкин. — Давай, заводи, чего спишь?
Федька хлопнул всей ладонью по большой бронзовой кнопке-грибку, и где-то за спиной глухо забормотал двигатель. Потянуло выхлопными газами.
Иван отвязал лодку от причала, забросив на палубу швартовные концы, крикнул Федьке:
— Давай, поехали!
Федька осторожно сдвинул рукоятку «машинного телеграфа», который лично мне куда больше напоминал сектор газа, вперед, и двигатель зарычал громче, а за кормой вскипел небольшой пенный бурун. Лодка медленно-медленно тронулась с места, и Пашкин крикнул:
— Больше газу, а то управляться не сможешь!
— Ага!
Мотор зарычал еще гуще, скорость продолжала увеличиваться. Заплескалась в борт мелкая волна, белый бурун поднялся по носу катера, превращаясь в расходящиеся «усы». За кормой вился сизый дымок.
— А че, нормально! — довольным голосом сказал Федька. — Мне нравится. Прямо-таки кругом нравится. Со всех сторон. Вань!
— Чего? — обернулся к нему Иван, проверявший рундуки под откидными сиденьями.
— Надо бы печку испытать.
— Нормальная печка, я проверял, — вмешался Пашкин. — А к завтрему и дров вам сюда подкину, и угля ведерко-другое.
Тут уже меня мысль одна посетила. Ехать ведь нам до Красношахтинска по вихлястому руслу реки не так чтобы быстро, а вообще вся экспедиция может и дня два занять запросто, если не больше, то, следовательно, встает новая проблема:
— Вань, а надо ведь и насчет пайка порешать. Жрать-то чего будем?
— Вов, ты меня за идиота держишь, что ли? — вздохнул Иван тяжко. — Я геологом в поле столько отходил, сколько тебе и не снилось. Готов паек, на Крупе в департаменте лежит, потом заедем да перегрузим в машину.
— А оружие? — спохватился я. — Пулеметы, гранаты и боекомплект на Ферме.
— Съездим. Здесь закончим — и сгоняем.
Катер в управлении был и вправду несложен. Настойчивый Пашкин прогнал нас через обучение управлением поочередно. Я был вторым, сразу после Федьки, и обнаружил, что это куда проще, чем управлять машиной, — скорость совсем ничтожная. Разве что надо чуть-чуть привыкнуть и к инерции при торможении, и к инертности при разгоне и маневре. Но это ладно, с этим мы справимся.

* * *

День получился суетной. То как-то сидели на попе ровно и никуда не спешили, то вдруг оказалось, что рейд надо за один день организовать. Хотя в принципе для русского человека такая организация любого процесса в порядке вещей, так что никто не удивлялся и не возмущался. Сгоняли на Ферму за оружием и гранатами, не придумав ничего лучшего, как положить все это на ночь ко мне в квартиру, туда же закинули ящик сухих пайков. Иван предлагал все это в департаменте оставить, но выяснилось, что при таком раннем выезде мы потеряем кучу времени только на то, чтобы туда попасть. Пришлось вот так.
— Слетать за вами не получится, так что если соберешься рисковать — сюда лучше не возвращайся, — сразу предупредила Настя.
— Да ладно, ладно, мы даже с воды выбираться не будем, — взялся я ее успокаивать. — С реки зайдем, с борта на борт, а потом обратно. Медленно разве что.
— Когда вернешься?
— Через три дня самое позднее. Раньше, скорее всего.
Она заглянула в ящичек комода, затем обернулась ко мне:
— Если через три дня не будет и погода останется нелетной — заберу все деньги из дому и найму людей с судном, понял?
— Угу…
Тут с ней лучше не спорить. Тем более что я как раз собирался и больше думал о том, чтобы чего-то нужного не забыть.
— Твой автомат возьму, не возражаешь?
— Бери, только чистить потом сам будешь.
— Хорошо бы вообще не чистить, — сказал я по здравом размышлении.
Действительно хорошо было бы так тихо до нужного места дойти, там все найти — и так же тихо смыться обратно.
А вообще местная версия ППШ по всем статьям побивает трофейный немецкий МР-40, хоть с виду и грубее выглядит. Если честно, то и «наш» ППШ лучше немца был, но местный — это вообще что-то. И патроном куда мощнее, и надежность выше, и в руках удобно лежит, и даже отдача и подброс за счет компенсатора ниже. Все себе такой добыть никак не получается, но сейчас так вышло, что Насте ее автомат точно скоро не понадобится. А если что, то дома и другого оружия полно.
Так, магазинов шесть штук есть, по тридцать пять. Нормально. Ну и ТТ, куда же без него, с пятью снаряженными магазинами. Еще патроны в пачках — все не на себе тащить. Сотня дополнительных пистолетных — они от автоматных отличаются меньшим зарядом и плоской пулей — и три сотни к автомату, с нулями нормальной, оживальной формы, и это помимо основного боекомплекта. Нормально.
— А если погода наладится, то даже слетаю в ту сторону, погляжу сверху, где вы там и как, — сказала Настя, заваливаясь на кровать с книжкой.
Я выглянул в окно и усомнился в том, что погода может измениться. По стеклу вперегонки катились капли воды, еле видные в темноте черные ветки деревьев метались как руки психа под порывами ветра. Ничто не меняется, провались оно совсем. Дерьмо, а не погода, чтоб ее…
— Думаю, что не слетаешь, — сказал я вполне искренне. — Что читаешь?
— «Жерминаль».
— И как?
— Мне нравится.
А мне когда-то не пошло. Ну да и ладно.
— Ты бы ложился сегодня пораньше, чтобы завтра нормальным быть.
— А так и сделаю, в душ только зайду — и к тебе.
— Я же сказала, чтобы ты выспался, а ты что задумал?
— А мы быстро. И спать буду крепче.
С утра вскочил по будильнику, достаточно заранее, так что хватило времени на чай с бутербродами. К тому моменту как к дому подкатил «шевролет», я уже был одет и собран и по привычке дежурил у окна. Стащили все заготовленное вниз за две ходки, забросили в машину. За рулем на этот раз Степаныч сидел — он нас и провожать будет, и встречать. Вел машину он медленно и степенно, в противоположность постоянно лихачащему Федьке. Неторопливо довез нас по словно вымершему темному городу до пристани, где, как выяснилось, поджидал нас Пашкин, ради такого случая даже заночевавший во флигеле, в своем крошечном кабинетике. И похоже, ночь он там провел с пользой, потому что перегаром от него тянуло заметно, хоть пьяным он и не был.
— Дров вам загрузил, угля тоже, горючего вам хватит, там бак большой, — частил он скороговоркой, стоя у мостков, в то время пока мы таскали на катер все, что привезли с собой.
Первым делом я кинулся печку растапливать: за ночь и без того не слишком теплая рубка выстыла. Нарубил ножом с одной чурки тонких щепок, достал из-за корзины с дровами приготовленную газету «Мой Углегорск». Лязгнула задвижка печки, огонь легко охватил смятый лист, на который я навалил щепок. Огонек побежал по ним легко, запахло горелой бумагой.
— Часов восемь ходу? — уточнил я у Ивана, как раз засевшего за карту.
— Примерно так получается, — сказал он, ведя по голубой жилке русла реки устройством со смешным названием «курвиметр». — Катер не быстрый.
— Темнеет там рано, — поморщился я недовольно.
— Ну а что поделаешь? — сказал он, отложив со стола курвиметр и быстро написав какие-то цифры в открытом блокноте. — В ночь выходить тоже нельзя, не видно же ни хрена. Сделаем что успеем и на якорь встанем, на ночевку.
Огонь разбежался по всем щепкам, и я подложил туда пару чурок, закрыв дверцу. Даже сейчас от печки немного потянуло приятным теплом, а раскочегарится сильнее — так вообще благодать будет, наверное.
Забормотал двигатель, катер отвадил от причала. Я придвинулся к окну из исцарапанного мутноватого стекла, глядя на то, как медленно удаляется от нас ряд лодок, освещаемый светом единственного фонаря: рассвет еще только-только собирался наступить. На пристани остались стоять двое — Степаныч да Пашкин. Вот и все, двинули.
Как открываются люки, я проверил еще вчера, а сейчас к каждому по пулемету выложил. И коробки с лентами запасные поближе разместил. Это наша главная и единственная оборона теперь. Потом пошел к Федьке в ходовую рубку, где уселся на второе… креслом это не назовешь, скорее стул неудобный… но на катерах стульев нет, так что пусть будет просто сиденье. Вот на него и уселся, сбив в кучу и сунув под задницу кем-то забытый серый ватник — для комфорта.
Катер выбрался на середину фарватера и пошел вверх по течению. Дождь продолжал сыпать, капли скатывались по стеклу, размывая и без того смутный в сумерках силуэт берега. Да, света было уже достаточно хотя бы для того, чтобы на берег не выскочить. В Углегорске горели редкие фонари, и кое-где окна светились. Но мало — город даже на работу не начал собираться. Это мы, пташки ранние, уже все в трудах, делах и заботах.
— Позавтракаем, что ли? — выдал довольно мудрую мысль Иван. — Все равно делать нечего.
— Хочешь, порулить дам? — сразу предложил Федька.
— Не, не надо, я лучше поем, — отказался тот.
— Тогда ты чайник и ставь, — сразу предложил я.
— А когда-нибудь ты его ставил? — вроде как возмутился Иван. — Что-то не помню такого, всегда я этим занимаюсь.
— Чайник ставить и кипятильник в банку совать — две большие разницы, как говорили в одном южном городе. В кипятильнике никакого полета нет, а так, баловство одно.
— Я тебе напомню в следующий раз, — посулил Иван, направившись с чайником из рубки.
Выше по течению никакой человеческой деятельности не велось, так что вода в реке, несмотря на пасмурно-мерзкий цвет, была идеально чистой — набирай да кипяти. Присев у печки, открыл дверку и заглянул внутрь. Дрова уже горели вовсю, так что чайник ставить вполне можно было, на этой печке и конфорка была предусмотрена.
Иван зашел обратно, зябко поеживаясь, сказал, притянув за собой дверь:
— Ну и погода, в такую собаку не выгонишь.
— А ты нас погнал, — попенял я ему.
— Если бы я, — отмахнулся он, со звоном устанавливая чайник на печку. Вода на дне чайника сразу же зашипела, испаряясь. — Если бы я командовал, то объявил бы до весны спячку, наверное. Тоже сил уже нет эту осень терпеть.
— Ну ты гля, а я думал, что тебе нравится… — притворно удивился я. — Вот и гоняешь нас в поле только тогда, когда погода совсем уж паскудная.
— Да ладно цепляться, — засмеялся он. — Сейчас ты особенно мокнешь и мерзнешь, наверное. Тут как на даче — сиди в тепле и сухости да вот чаи гоняй. А скоро и жрать сядем, как люди.
— Это пока, — решил я не принимать шутку, чтобы не сглазить. — А дальше черт знает чего ждать.

* * *

Путешествие по реке оказалось и вправду куда спокойней сухопутного. На штурвале менялись, дважды поели, не торопясь и с удовольствием, чаи гоняли и даже вареньем себя баловали, клубничным. И когда мы приблизились к цели нашего путешествия, даже возникшая на горизонте стена Тьмы не вызывала того тяжелого страха, который обычно приходил всегда, когда человек оказывался от нее неподалеку. Вода как будто защищала не только от тварей и зарождения «выходов» этой самой Тьмы, но и от других ее проявлений. А может, и просто подсознание подсказывало, что раз всяким хмырям и «пионерам» тебя на борту лодки не достать и призраки над текущей водой низко не летают, то вроде как и нервничать особо не стоит.
Лодка прошла между быками разобранного моста, который был совсем недалеко от Красношахтинска, и тут уже я, как «военный специалист», дал приказ повысить боеготовность. Примерно с этого места и начинались владения адаптантов, тех самых, что почти извели нас начисто во время прошлого рейда. Пусть Иван и сказал, что тем возвращаться некуда, но я решил всерьез это во внимание не принимать. Есть же здесь, в конце концов, еще и сам город, в который они ходили за всякими нужными в хозяйстве вещами, и я не вижу ничего, что могло бы помешать им это сделать сейчас. Лучше перебдеть, чем недобдеть, любил говорить мой бывший комроты, и я всегда в этом с ним соглашался.
Рассвело уже давно, но здесь, вблизи Тьмы, все равно были сумерки. Пусть пока и не очень густые, все же время как раз около полудня, но полдень этот не ощущался никак. А вот дождь ослаб, да и ветер заметно стих. Насколько я уже успел понять, такое затишье возле Тьмы — тоже норма. Ну хоть что-то хорошее.
Проверил оружие, снарягу — вроде все на месте. Скоро, уже скоро. Федька сменил Ивана на штурвале, а тот вроде как не знал, что ему сейчас делать.
— Вань, давай к «дегтярю», — сказал я ему. — В люк пока не лезь, но если какое подозрительное шевеление на берегу заметишь — дави огнем, понял?
Иван, даром что в экспедиции главный, спорить не стал, подтащил пулемет к себе ближе. Местный «дегтярь», к слову, не наш классический ДП, тот, что с большим круглым диском сверху, а другой, РП-46, с питанием лентой из короба и длинным тяжелым стволом. Не ПКМ, конечно, но тоже добротный пулемет. Сам же я подхватил другого «дегтяря» — РПД, «ручника», что стоял наготове в ходовой рубке, и тоже приготовился к отражению чего угодно, что бы ни случилось.
Но все было тихо, только вода поплескивала в стальной борт лодки, да двигатель неутомимо тарахтел сзади.
Вдали от берега показались терриконы и конструкции заброшенных шахт, и Иван сказал:
— За следующим поворотом затон будет, кажется.
— Похоже на то, — согласился я, вспомнив карту.
Точно, там так и было: шахта на берегу, поворот русла, а затем маленький порт, в котором раньше уголь грузили. Туда нам и надо.
Как все же лодка медленно движется. Вроде совсем рукой подать, а она еле-еле метр за метром на винт наматывает, берега мимо нас еле ползут. Вон на мысу появилось какое-то зданьице вроде портовой конторы, вон горы дробленого угля, вон замерший кран виден… или экскаватор, с ковшом на тросах… почти нержавый бок надстройки какого-то парохода… мачты вроде, но пока еще мысок закрывает…
Затон был небольшим вроде, но набилось туда много всего. Больше всего было барж, конечно, грязных от угля, но почти не ржавых — аномальное время позаботилось. Была пара земляных шаланд, к пирсу прижались боками два небольших буксирчика. Несколько лодок, из них всего две моторных. Плавказарма, с виду вовсе новая, стоит тоже далеко от берега.
— А это что? — спросил вдруг Федька, ткнув пальцем в сторону добротной самоходной баржи, пришвартованной не к причалу, а стоящей на двух бочках чуть не в середине затона.
— «Ка-рась», — прочитал я по слогам. — Не понял, вот так взяли — и нашли?
— Похоже на то, — сказал, явно недоумевая, наш рулевой.
Как-то странно это все, неправильно. Из-за документов из архива местного райотдела НКВД мы чуть все не погибли, чудом выжили, а тут вот так? Прямо как на подносе, и еще стоит отдельно. Прямо так стоит, что даже Тьма там завестись не сможет… хотя это вполне объяснимо: «Карась» же здесь не от начала времен стоял, недавно пришел.
— Федь, прижмись к нему, что ли… — как-то неуверенно попросил Иван, тоже явно озадаченный такой простотой совершившегося.
— Не вопрос, — кивнул Федька, замедляя наш катер до черепашьей скорости.
— Хотя… почему бы и нет? — между тем разговаривал сам с собой Иван. — Полгода назад Тьма прямо по тому берегу стояла, сюда бы даже псих не сунулся… Потом отодвинулась. Нет, все в принципе в пределах нормы, — добавил он, обращаясь уже ко мне.
— Может, и так, — кивнул я и вышел с РПД в руках на палубу.
На «Карасе» тихо, безлюдно. Палуба и надстройки грязные — похоже, что летом с берега ветром угольную пыль надувало, а потом с дождями это все в мерзкую черную грязь замесилось. Двери в надстройку закрыты, иллюминаторы задраены, дыр от пуль и следов от когтей не вижу. Выглядит покинутым, но именно что «покинутым» — экипаж словно просто на берег сошел, позаботившись о судне.
— Ну чего, залезем туда? — шепотом спросил Иван, что-то немного растерявший уверенность.
Интересно, как люди по-разному в разных обстоятельствах проявляются. Когда стреляли и когда мы еле отбивались, Иван спокойней всех был. А вот когда так, как сейчас, все тихо, но непонятно, — что-то подрастерялся, как мне кажется, все на меня смотрит.
— Залезем, а чего? Ты давай здесь подежурь, а мы с Федькой глянем для начала.
— Федька подежурит, — заявил Иван, перехватывая ППШ поудобней.
— Не, ни хрена, — сразу заявил я. — Мы с тобой движение парой не прорабатывали. Осмотрим — потом полезешь. И вообще… — Я ткнул в него пальцем и быстро произнес детскую считалку «Шышел-мышел». — Видал?
Ну да, четыре слова всего, нас трое, с кого начнешь, тому и «водить». Но Иван от такой простоты решения вопроса обалдел и ничего не возразил. Федька же достаточно мягко сумел подвалить к «Карасю». Противно скрипнули покрышки, а я забросил трос на утку баржи и быстро подтянул к ней наш катер. Опять же ничего не случилось — пришвартовались, и все.
— Фонари, очки, — уже машинально скомандовал я.
Пусть и на воде баржа, а все равно предосторожности лишними не бывают. Мало ли! Я поправил рюкзак с батареей, щелкнул переключателем. Яркий луч уперся в палубу у меня под ногами. Огляделся.
В моей действительности я таких судов и не видел в России. Вот в Голландии их на каналах много стояло, а у нас не было. Широкое такое корыто, в длину метров двадцать. Сзади надстройка с чуть торчащей ходовой рубкой. На палубе большие, поднятые над ней примерно на метр люки. Типа сухогруза что-то, но речное и маленькое. Хотя кому маленькое, а кому и нормально. Сколько сюда тонн накидать можно? Двадцать? Пятьдесят? Черт его знает, но места хватает.
— Ну че, тут только в надстройку идти, — сказал Федька.
— Ага, верно.
Стальная, закругленная снизу и сверху дверь открылась с гулким металлическим скрипом, луч осветил что-то вроде кают-компании, совмещенной с кубриком. Крошечный камбуз. Трап наверх и трап вниз.
— Постой тут, я наверх загляну, — сказал я Федьке.
Тут окна большие, так что вообще беды ждать не следовало. Я, не слишком даже хоронясь, поднялся по трапу и заглянул в ходовую. Да, тут не спрячешься. Место рулевого, стол письменный у окна, возле него кресло не слишком судового вида, явно с берега. Рабочий кабинет Серых заодно? Может быть, почему бы и нет.
— Че там? — спросил Федька, когда я спустился вниз.
— Чисто. Пошли ниже.
Внизу были двери в гальюн и в машину. Но и в машинном отделении не было ничего опасного и даже интересного. Большой замасленный двигатель с торчащими как лианы проводами, какие-то баки — с горючим, наверное, — через небольшие грязноватые иллюминаторы свет пробивается, тоже не слишком чистый. Присутствия Тьмы даже организмом не чувствуешь, что на таком от нее расстоянии противоестественно. Опять же вода спасает?
Трюм заинтересовал больше. Из него вела дверь в форпик — «таранный», так сказать, отсек. И там обнаружился грубый дощатый настил на полу и несколько старых и грязных одеял, брошенных на него. У самой двери валялась алюминиевая миска.
— Ни хрена себе, — сказал Федька. — Это чем ученый Серых занимался?
— На зиндан похоже.
— Зиндан — яма, — поправил он меня.
— У нас бандюки так называли любое место, где забранного человека можно было запереть.
— Ага, тогда похоже, — кивнул он. — Кого-то здесь точно держали.
— Держали. С помощью Паши. С помощью Паши, — повторил я, обернувшись к Федьке. — Мы с ним поосторожней теперь, лады?
Федька только кивнул.
Нехорошее какое-то судно получается. Как-то сразу подвал вспомнился с мучительски сожженной Скляр. Там ведь тоже проход искали.
А вообще трюм был пуст и даже чисто выметен, похоже. И вообще на судне было пусто и, кажется, безопасно.
— Федь, свистни Ивана, — обернулся я к товарищу. — А я пока тут погляжу, что тут к чему.
— А на катере кто?
— А на хрена там кому-то быть? Спокойно же. Пулеметы притащите разве что, на всякий случай.
— Ну… да, оно и верно, — согласился со мной Федька и, повернувшись, побежал на корму, к трапу.
Дела Фермы — это дела Фермы, а у нас в этом деле и свой интерес имеется. Вновь включив фонарь под стволом автомата, я зашел в импровизированную тюремную камеру, огляделся. Первое, что увидел, — наручники, одним кольцом продетые в скобу, торчащую из шпангоута. Присел, поболтал их пальцем на короткой трехзвенной цепочке.
А вообще интересно… что-то я сомневаюсь, что здесь можно много наручников найти. Я ведь старые книги читал, и немало — не было тогда у каждого милиционера по комплекту, разве что в рассказах про НКВД иногда упоминались. И, кстати, они были импортные, насколько я помню. Ну это о нашей действительности.
Так… и на этих какая-то непонятная маркировка, но буквы латинские. RMW, кажется. Импорт. Или трофей. Интересно, откуда они могли взяться? У кого они в городе есть? И почему их тут оставили, кстати? Не нужны больше? Наверняка среди тех, кому они могут понадобиться, предмет это ценный.
Что еще… что еще? Одеяла грязные, но не очень, так что на них не сотни узников посидеть успели. Просто в самом отсеке не слишком чисто, вот и испачкались. Мелькнула было мысль о вшах, но я от нее отмахнулся — они бы без тепла за столько времени давно передохли, да и кажется мне, что вряд ли они здесь успевали заводиться.
Когда я увидел нацарапанную на деревянном брусе надпись, я даже удивился не очень. Видна она была еле-еле, это не гвоздем было сделано и не ножом, а чем-то… чем-то таким, в общем, что дерево еле-еле подалось. Но надпись была и читалась: «Алевтина Скляр, Дедовск — Углегорск».
Вот так.
Адаптанты, говорите?
Я провалился?
Серых искал способы прохода?
Уехала в Сальцево?
Стоп. Эту баржу уже семь месяцев как ищут, даже больше, а я провалился куда позже. Что-то здесь не так.
Мысли выскакивали в мозгу, как символы в окошечке игрального автомата. Какие-то куски головоломки соединялись, какие-то распадались, порядка пока не было никакого. Но зато появилась твердая уверенность в том, что я что-то ухватил. Какой-то конец веревочки, торчащий из клубка.
Так… что делать будем? Ивану говорить? А ему это зачем знать? Нет, ему пока не надо. Может, и надо, но позже, в удачный момент и на взаимовыгодной основе — информация за информацию, и никак иначе. И после того, как я сам все это обмозгую. Достал из кармана ключ от квартиры и его круглой головкой быстренько затер едва видную надпись. Поднялся на ноги, обернулся и столкнулся с Федькой, опять спустившимся в трюм.
— Ивана позвал?
— Ага, уже в рубке, сразу какие-то бумаги нашел, копается. А у тебя чего?
Убедившись, что Иван нас точно не услышал, рассказал ему про находки. Федька только присвистнул и сбил «фураньку» на затылок.
— Хрена себе! Так… а Серега сказал, что в Сальцеве она и не появлялась. Так?
— Ну, — кивнул я. — Скорее всего так и было. «Карась»-то наш, углегорский. На нем и уплыла. И через КПП проходить не надо было: в порт кто хочешь шляется. Странно это, кстати.
— А чего странного? — удивился Федька. — Там же почти все за день по двадцать раз заходят-выходят, сдуреешь всех регистрировать. Только выход судов записывается, но там, сам понимаешь, контроля никакого. С грузом половину города можно вывезти.
— А груз их где, кстати? — огляделся я. — Не может быть, чтобы они просто порожняком ходили. Им же и бабки были нужны, жрать-заправляться надо, и подозрительно просто.
— В порту можно выяснить, есть с кем перетереть. — Федька вышел из «зиндана» и оглядел пустынный трюм. — Грузы регистрируются. Даже если косячно, левой ногой, то все равно можно два и два сложить, прикинуть, с чем ходили и куда.
— Так и сделаем.
Над краем открытого люка появился Иван, заглянул вниз, крикнув:
— Нашли что-то?
— Не, Вань, особо ничего. Про камеру тебе Федька сказал уже?
— Нет, — удивился тот. — Какую камеру?
— Сюда спускайся.
«Зиндан» он все равно найдет, это без вопросов, зато уже в нем ничего лишнего не будет. Мы пока сами, а там посмотрим.

* * *

Иван нашел много бумаг, да все не те, что надо. Хоть и облегчил нам с Федькой дальнейшие поиски, потому что в бумагах оказалась пачка заполненных товарных накладных, приходники да расходники, которые я сначала небрежно отбросил в угол, а потом, когда Иван вышел, аккуратно переложил себе в рюкзак, под фонарную батарею. Если спросит — так вот они, я подобрал, а не спросит — то: «Выбросили, забыл, что ли?» А разберем уже позже, когда вернемся.
Дальше взялись за настоящий обыск, обшаривая все, но ничего интересного не нашли. Так, какие-то забытые личные вещи вроде зубной щетки, старой перчатки, рваный дождевик и тому подобное барахло. Иван выглядел мрачно — он явно на что-то рассчитывал.
— Куда они делись, как думаешь? — спросил он у меня, закончив обшаривать и двигать шкафчики в машинном отделении.
— Пересели на что-то и уплыли, — предположил я.
— Почему так думаешь?
— Все собрано, все убрано, — подумав, сказал я. — Судно стоит так, что на берег, иначе чем на другой лодке, не выбраться. Кстати, мне кажется, что уплыли они совсем недавно, не тогда, когда «Карася» хватились.
— Почему?
— А пыли в жилом кубрике и рубке как-то немного — похоже, что убирались тут. Здесь, если не убирать, угольной наметет так… да вон снаружи глянь. Окна рубки приоткрыты, так что внутрь нанесло бы.
— Хм… — задумался он. — Ты хочешь сказать, что пропасть они пропали, но здесь кто-то жил?
— Именно, — подтвердил я.
А почему бы и нет? Может быть, они и «пропали», а может, и просто «сбежали». Туда, куда мне сбежать охота, например. И скрывались прямо здесь. А почему и нет? На воде, как выяснилось, здесь жить можно, и никто сюда не сунется ни под каким видом. Адаптанты если только… но, может, они тоже рек не любят? Или просто тихо сидели? Все может быть.
— Ладно, дальше-то делать что будем?
— Дальше? — переспросил Иван. — Дальше надо бы баржу обратно в Углегорск доставить, пусть разбираются. Может, мы что и пропустили. Кстати, на чем они уплыли, как думаешь?
— Да хрен его знает, — удивился я вопросу. — Смотря куда.
В рубку заглянул Федька, сказал, явно не сильно нервничая:
— Призраки сверху крутятся.
— Не спускаются? — чуть обеспокоился Иван.
— Не, даже не пытаются. Я так, предупредить.
Иван повздыхал, явно пребывая в глубокой задумчивости. Ему явно не хотелось бросать «Карася» и отправляться обратно. Вроде получается, что поездка совсем впустую прошла. Но ничего другого он не мог придумать, да и я тоже.
— На призраков гляну, — сказал я и вышел из рубки на крыло мостика.
— Смотри, — показал наверх Федька.
Действительно, высоко над нами, почти неразличимых на фоне свинцово-серых сплошных туч, крутилось несколько темных пятен. В другом месте бы испугался, а тут прямо уверенность какая-то возникла, словно кто подсказал: не сунутся. Да и Федька не напрягался, дымил папиросой, засунув руки глубоко в карманы брезентовой штормовки. РПД стоял рядом, прислоненный к поручню.
— Федь, а чего вообще такого в воде, что они боятся?
— В воде? В воде ничего, я думаю, потому что их только реки пугают, текущая вода. На болотах, например, твари как у себя дома.
— Читал где-то, давным-давно, что текущая вода нечистой силе чуть ли не непреодолимая преграда.
— Ну вон, убедись. — Федька показал вверх. — Только не говори мне, что это не нечисть. Самая настоящая. Я даже думаю, что именно про такое сказки и сказывали. Че там Иван затевает?
— Похоже, что он сам толком не знает, что бы затеять, — усмехнулся я. — И делать тут больше нечего, и возвращаться так, конем, ему в падлу. Вот и чешет репу на предмет — чего бы полезного сделать.
— А чего ее чесать? — удивился Федька. — Спешки нет, все равно здесь ночевать. На часы глянь — сколько там до темноты осталось?
Я глянул. И вправду немного осталось. А ночью по реке, когда даже луны не видно, — ну его на хрен.
— Федь, погоди… — вдруг мелькнула в голове мысль. — А там, дальше, Тьма реку перекрывает?
— Так она не мож… блин, — вдруг осекся он. — Ты это о чем?
— А как ты думаешь?
— Хочешь сказать, что они куда-то дальше пошли?
Вообще-то я этого сказать не хотел. У меня мысль была чуть-чуть проще — о том, что если Тьма так не любит текущей воды, то не попробовать ли нам просто углубиться туда на катере. Завтра, например. Устроить себе оперативную базу на барже, а самим попытаться пройти дальше? И к завтрашнему вечеру вернуться. Но Федька мою мысль развил чуть дальше.
— Вполне могли.
— А им зачем? — спросил он. — Обоснуй давай. Они ведь и на барже могли, на кой им пересаживаться?
— А ты в танки тут заглядывал? — ответил я по-еврейски — вопросом на вопрос.
— Нет, а что?
— А там топлива на донышке всего. Я думаю, что, пока они тут жили, все и израсходовали. На генератор, например. Свет и все такое. Печку углем топили, к слову, там еще куча лежит. С берега брали.
— А ушли на чем? — Сняв кепку, Федька почесал в затылке.
— Мало тут всего, что ли? — удивился я. — Вон те два буксира так и вовсе на ходу выглядят. Взяли еще такой да и пошли.
— Можно было топливо перекачать.
— А зачем? Проще сесть и дальше пойти. А потом вернуться, например.
— И не вернулись? Накрылись типа?
— Может, и накрылись, — согласился я. — Я может, и своего добились.
— Ушли, в смысле?
— Ага.
Федька присвистнул, поразившись каким-то своим мыслям, потом даже головой потряс. Подумав чуток, сказал вслух:
— По-любому они пропавшими без вести числятся. Мертвыми их никто не видел. И живыми. Может, они вправду… Стоп-стоп-стоп, — вдруг чуть не подскочил он. — А те два буксира на ходу? Как думаешь?
Он показал на суденышки, стоящие у причалов. Я даже не понял поначалу, о чем он: о другом думал, — а для Федьки такое метание мыслей в порядке вещей. Потом сообразил, глянув на буксиры. С виду так ничего, мы ведь уже в полосе аномального времени… или на реке оно нормальное? Нет, ни фига, тут железа всякого полно, ржавчины бы было много, а ее почти нет. Это ведь, можно сказать, главный признак.
— Нормальные, как я думаю.
— Ой бли-ин, — протянул он и даже штормовку на себе распахнул. — Вов, ты вообще как, соображаешь, что мы с тобой большими людьми можем стать? Нам тогда никакой проход нужен не будет. Хотя мне он, если честно, и так не слишком нужен, мне здесь интересней.
— Ты о чем?
— Ты хоть понимаешь, сколько стоит хороший буксир? Хоть примерно?
— До хрена? — предположил я.
— А то! — Федька явно поражался моей несообразительности. — Два буксира, видишь? Идем к Горынычу, договариваемся с ним на экипаж — и сюда. Один — ему, второй — нам, все счастливы. Можно продать, а можно и самим в дело войти. По-любасу богатыми будем. И можно переезжать.
Вот как. Вообще я бы обратно переехал, откуда сюда провалился, у меня такая идея за основную. Но это не значит, что мне плевать на то, как живу сейчас. Ждать лучшего вполне можно в комфорте. Даже лучше его так ждать, откровенно говоря.
— Сами не сможем?
На катере вон дошли же сюда, а буксир хоть и побольше…
— Офигел? — возмутился такой идее Федька. — Причал снесем или пароход утопим. Не, пусть шкипера даст, или кто нам там нужен.
Ну, может, и так. Даже если Федька со своей практичностью на большее не претендует, то, значит, не получится. А я так, за спрос денег не берут.
— А когда? Река встанет вот-вот.
— А сразу. То есть сопли не жуем, а прямо к Горынычу — и бегом сюда. Только аккуратно надо, и Углегорск ночью проходить.
— Это почему? — не понял я.
— Правило такое по мародерке, — пояснил Федька, понижая голос и оглядываясь на окно рубки. — Сальцевский участок реки на полпути к Углегорску и на полпути же ниже по течению, понял? А все отсюда надо в Углегорск тащить.
— А если потащить? Не рисковать типа?
Как-то неохота из Углегорска быстро смываться, опасаясь санкций властей. Мне бы лучше в городе остаться, к Милославскому поближе, с его поисками выхода. Свой особняк в Сальцеве — это хорошо, конечно, но так, чтобы обратный въезд не закрылся и в розыск не угодить. А если обратный въезд обломится, то… даже думать не хочу про это. Я тут целое следствие собираюсь в городе проводить втихаря, и не хватает, чтобы меня оттуда вышибли. Или и вовсе посадили. Не, это уже та жадность, что губит фраеров, она неконструктивна.
— Нормальной цены не дадут, — решительно сказал Федька. — Типа стратегический товар. Премию получим — и все.
— Большую?
— Ну… доля от оценки, треть.
— Оценивает Рома? — перебил я его. — Или другой кто?
— Он самый, а что?
— А я ему свой «тазик» тогда отдам. Сколько получится?
— У, блин, — задумался Федька. — Тогда, может, и много. Тока «тазик» может не окупить… хотя и хрен знает. Но, Вов, если с Горынычем порешать, то цифры вообще другие получатся. То есть вообще другие, радикально.
— А Ивана — по горлу и за борт, что ли? — спросил я, заглянув врубку и убедившись, что Ивана там нет, где-то внизу шарится. — Мы, считай, тогда палимся автоматом, ты же Ваньку знаешь. За «Карасем» буксир придет, это понятно, так? И тогда эти два, — я показал на бесхозные суда, — будут найдены в любом случае. И уже хрен, а не премия, так? Ничего я не попутал?
— А-а, мать его, — разозлился Федька, даже кулаком в стенку рубки саданул. — Он ведь и в долю не пойдет, это точно. Ему по хрен.
— Не, Федь, тут ты чего-то не додумал, — удивился я такому заявлению. — Чего это не пойдет? Все по закону, так что пойдет, будь уверен. Вот спроси его, хочет он премию к зарплате? Откажется, как думаешь?
— На троих делить, значит, — задумчиво сказал Федька.
— Зато без риска. Втроем нашли, втроем поделили, никто не кинут. Хочешь, с Иваном поговорю?
— Да ладно, давай уж вместе. Пусть Ванька тоже богатым будет, что ли, — махнул рукой Федька.

* * *

Ночевали на «Карасе». Ночь прошла без каких-либо проблем и приключений. Даже призраки, появившись, вскоре исчезли. Берег был тих и неподвижен, ветер с дождем тоже стихли, зато заметно похолодало.
Я поднялся на мостик, протер запотевшее за ночь стекло иллюминатора, выглянул. Все тихо, ничего не изменилось. Наш катер так и стоит у борта, Тьма тоже никуда не делась, стоит стеной совсем недалеко, кажется, что до нее рукой подать, хоть на самом деле это и не так. Если по карте прикинуть, до нее отсюда километров двадцать, если не больше.
Плавказарма. Метров сто до нее от «Карася». Если бы я жил здесь какое-то время, стал бы я жить на борту самоходной баржи, где все ютятся в одном кубрике? Так можно прожить день, ну два, ну неделю, в конце концов. Нюхать портянки, слышать храп товарищей — и за более чем полгода, если считать с момента исчезновения «Карася», с такой жизни рехнуться только. И если бы я устроил себе базу в этом забытом затоне под сенью Тьмы, где бы я жил?
А плавказарма стоит, к слову, не у причала. Могло быть так? Сомнительно. Ее всегда к причалу швартуют, чтобы вход-выход был удобным, а до этой только лодкой добраться можно. Оттащили от берега и поставили на бочки? А кто оттащил, кому было это нужно? Тому, кто здесь на берег вообще не собирался выходить.
— Вань! — крикнул я. — Поднимись в рубку, дело есть!
— Что за дело? — появилась вскоре над верхней ступенькой трапа косматая голова Ивана.
Выглядело это так, словно он из-под земли вылез. Я хихикнул, увидев, как растрепалась его борода, но вслух на сей счет ничего говорить не стал, сказал лишь:
— Вань, а мы фигней здесь занимаемся. Они тут не жили.
— Кто?
Иван спросонья еще явно соображал туго и медленно.
— Серых. И остальные, — пояснил я. — Они вон там жили, видишь?
Иван поднялся в рубку уже «целиком», выглянул в окно. Долго сопел, кряхтел, мял и без того нечесаную бороду, потом все же сказал:
— Ну… наверное.
Ладно, проснулся, похоже, хоть объяснять дальше ничего не потребовалось.
Начали все же с завтрака — это святое. Даже чай нормально вскипятили на угольной печке. Печка ничего, к слову, всю ночь прекрасно всех нас грела. Потом сгрузились все на катер и через минуту уже поднимались на борт плавказармы.
Изначально это была баржа, довольно большая. С гулкими металлическими бортами, тщательно выкрашенными бурым суриком, с какими-то белыми буквами и цифрами, выписанными по трафарету, с висящими по бортам кранцами из старых пеньковых тросов. Трап нашли сразу — металлический, вертикальный, спускающийся до самой воды.
На барже надстроили дом со вполне нормальной двускатной крышей. Обычный такой дом, со стенами, обшитыми доской, только окна немного чудные были — похоже, что полностью не открывались. Стены покрасили в белый цвет, рамы — в красный, а железная крыша была покрыта все тем же суриком. Ну и разводы от угольной пыли никуда не делись, ими здесь все покрыто было.
Вокруг стен оставался проход примерно в метр шириной, огражденный стойками с натянутыми леерами. Дверь обита жестью, открылась сразу, пропустив нас внутрь.
Это оказалась не плавказарма, а плавконтора, похоже. Федька, едва мы вошли, даже присвистнул, а это верный знак, что его посетила какая-то Очень Практичная Идея.
— Что, Федь, золотое дно нашли? — спросил я, шаря лучом фонаря по сторонам.
— А то! — громким шепотом ответил он.
— Блин, вы о чем другом думать можете? — разозлился стоящий за нашими спинами Иван.
— Вань, а о чем? — удивился Федька. — Я тут пока следы Тьмы ищу, и думать мне не надо, это все на инстинктах. А человеческий мозг, понимаешь, это такое устройство, что не думать не может.
— Или бабки не считать, — съязвил Иван.
— Ага, — легко согласился Федька. — Ты вот тоже вчера посчитал — и в долю вошел, ага? Или ты уже в отказе?
— А попозже нельзя об этом? — пошел на попятный Иван.
— Вань, мы попозже тоже об этом будем, — «успокоил» я его. — Ты не боись. Тема-то такая, вечная, почти как любовь.
Похоже, что в этой конторе размещалась дирекция порта, или что это было такое, черт его знает. Там же еще и на берегу какая-то контора.
Сама баржа была за обширный то ли трюм, то ли подвал. Нашлось там и «место содержания узников» — просто цепь с наручниками, в большом пустом отсеке. Деревянный топчан из грубой доски, потрепанный матрас, никакого белья, но несколько солдатских одеял. Печки здесь нет, а замерзнуть можно запросто, вот и не поскупились.
В самой конторе два больших кабинета, с несколькими столами в каждом, оказались на первом этаже, и три кабинета поменьше — на втором. Тут и нашлись «следы человека». Все три кабинета на втором явно были переоборудованы в спальни, сколочены топчаны из досок, такие же, как тот, что в трюме, но на них матрасы в три слоя, чтобы помягче. У печек запас угля, в шкафу нашлась еда, крупа, макароны, соль с сахаром. Странно: еду не взяли, когда съезжали отсюда. А то, что съезжали, — это точно, следы сборов все же заметны. Но жили именно здесь, однозначно, не на барже.
— Ну что, — вздохнул Иван, — надо и здесь все с ног на голову перевернуть. Искать будем.
— Искать — это запросто, — согласился я без особого энтузиазма. — Но думаю, что это без толку. Я так понимаю, что записи эти для Серых чуть не самым важным были? Так за каким… на фига он, собрав все, оставит свои записи здесь? Вань, ты сам посуди. Логики — ноль.
— У него наверняка еще кто-то в городе был. Для них, например, — подумав, сказал Иван. — Это точно, что был.
Мне как-то сразу Пашка вспомнился после таких слов, но потом сообразил, что Пашка как раз с Серых уплыть собирался, если мы его правильно вычислили. А значит, кроме Пашки есть кто-то. Да наверняка есть: не могли же они запас продуктов на полгода взять, так? А это значит, что или сами куда-то за ними катались, или им кто-то привозил. Насчет «сами» — сомнительно, их к тому времени искали, а что Углегорск, что Сальцево — городки небольшие, вычислят сразу. Должен был кто-то оттуда сюда кататься… или встречались в другом месте, где-то просто к берегу приставали? Может быть, и так.
— Им проще так отдать, — возразил Федька Ивану, а я вернулся мыслями к разговору.
— Черт его знает, — засомневался старший. — Он, как я понял, исчез не просто так, его вроде горбезопасность взять собиралась, или что-то в этом духе. Мог и не успеть.
— Мог… но очень маловероятно, — вздохнул я. — Ладно, по-любому надо обыскивать — мало ли что найдем? Разделяемся — и погнали, тут до утра копаться придется.
Наивно было рассчитывать втроем перерыть здесь все и все до винтика разобрать. Но облазили все и заглянули везде. Не нашли, естественно, ничего. Вещей от постояльцев осталось больше, Федька даже нашел несколько пачек патронов для СКС, показавшихся какими-то подозрительными. Выдернули пули из пары и обнаружили внутри вместо пороха чешуйки тротила.
— Ни хрена себе, — присвистнул я, когда желтоватый порошок высыпался из гильзы на ладонь. — Шутники офигенные, что ли?
А иначе и не назовешь, пожалуй. Зарядишь таким патроном оружие — а потом тебе затвор в глаз прилетит и из затылка вылетит. Мы ведь когда-то сами так делали и цинки с такими патронами «теряли» или «забывали». Интересно, они для кого-то случайного такой сюрприз подготовили или рассчитывали, что за ними кто-то конкретный придет? Но не поленились, ты гля…
— Убили день, — подвел итог Федька, когда уже стемнело и искать стало невозможно.
— Отрицательный результат — тоже результат, — философски сказал Иван. — Дальше пусть сами ищут, мы свое дело сделали. Задача у нас была «Карася» найти — нашли, получите и распишитесь.
Я чуть удивился такому его ответу: Иван все же к работе относился всерьез, — но потом сообразил, что ему больше и сказать нечего. И мне нечего. Ладно, хоть денег заработаем, если с буксирами все получится.
На эту ночь расположились уже в плавконторе, на втором этаже. Или палубе? Если дом поставить на баржу, у него все еще этажи будут — или палубами станут? А окна — иллюминаторами? А стены — бортами?
Спросил у товарищей, но все лишь озадачились. Федька склонился в сторону «палубы», а Иван ратовал за пол. К консенсусу не пришли, но пока спорили, чайник успел вскипеть.

* * *

С утра грузились на катер. Все были в чуть мрачноватом настроении, каждый по своей причине. Иван потому, что дело не сделалось так, как он надеялся, Федька — потому, что рассчитывал на какие-то премии дополнительные, а я — потому, что в глубине души надеялся найти записи Серых и оттуда узнать, как попасть отсюда домой. Ну да ладно, таких подарков не бывает.
— Вань, — окликнул я «начальника экспедиции», когда тот запихивал сумки под лавки. — А не попробовать ли нам вверх по течению пройтись?
— Зачем? — обернулся он с немного озадаченным видом.
— Они куда-то ушли, так? Внизу мы всегда проверить успеем, а вот вверх по течению?..
— Да? — задумался он. — Там Тьма смыкается.
— На реке?
Федька в разговор не вмешивался, но слушал внимательно.
— А как на реке — я не знаю, — сказал Иван после паузы. — Можно и глянуть, все новые знания. Федор, чего думаешь?
— Давай глянем, хрен ли тут думать? — сразу согласился тот. — Если смыкается, то просто обратно повернем, фиг ли нам. Самому интересно.
Я развернул карту на столе, потыкал пальцем в желтое вытянутое пятно посреди голубой ленты реки.
— Остров Длинный. Может быть, там что-то есть? Например, они туда ушли.
— Зачем? — спросил Иван.
— А черт его знает, — пожал я плечами. — Просто мне это всю ночь покоя не давало. Если Тьма на проточной воде не смыкается, то как с островами быть? А если острова Тьмой не заняты, то что там вообще может делаться? Это, наверно, какая-то аномалия?
— А что, очень может быть, — уже откровенно заинтересовался Иван. — Давай глянем.
Засуетились — и через пару минут Федька запустил двигатель катера. Оттолкнулись от плавконторы, лодка медленно набрала ход и пошла из порта на выход, на середину реки. Мы все втроем забились в ходовую рубку, причем Ивану, несмотря на то что он здесь главный, досталось стоячее место — оба сиденья захватили мы с Федькой.
Было тихо, мрачно, сумрачно. Тьма так и стояла стеной перед нами, неподвижная и давящая, и одновременно с тем пребывающая в постоянном движении. Она клубилась, выбрасывала из себя черные протуберанцы, закручивалась в воронки — это было как поверхность солнца наоборот. Страшноватое зрелище.
Вскоре опять заметили призраков, сразу десятка два, стаей летящих в нашу сторону. Напряглись, надели очки, но ничего не случилось, как мы и ожидали. Сгустки Тьмы лишь зависли над нами почти под самыми облаками, но ниже не опускались.
Изменились звуки, лишившись всякой звонкости и насыщенности: все как в вату уходило. Но привычное давящее состояние, сопровождающееся шумом в голове, которое всегда появляется вблизи Тьмы, так и не возникало, хоть я его и ждал. Был страх, была настороженность, мандраж, как угодно это назови, но именно привычного прямого влияния Тьмы не было. Вы хотите аномалий? С точки зрения местных законов природы это как раз аномалия и есть. Посмотрим, что будет дальше.
С левой стороны показался Красношахтинск, точнее — его набережная на высоком берегу, с вытянувшимися вдоль нее двухэтажными домами, лестница вниз, дебаркадер, а возле него небольшое суденышко — то самое, что я видел с воздуха, когда летал с Настей на разведку. На этот раз название удалось прочитать: «Ваня-комсомолец». Вот как. Кто бы это мог быть, интересно?
— Агитатор за заем, — вдруг ответил Иван. — Его грузчики в порту забили за наглость и многоречивость. Позднее объявлен героем.
— А ты откуда знаешь? — удивился Федька.
— Да книжица как-то попалась местного издания, для пионеров. Там и про катерок было сказано, что так назвали.
— Кстати, — присмотрелся я к катеру, — а ведь его сюда в «новые времена» поставили. Или были на нем после… ну как сказать, блин? Сошествия Тьмы.
— Точно, — присмотрелся Федька.
— С чего вы взяли? — заинтересовался стоящий у нас за спиной Иван.
— А сходни смотри где, — показал я пальцем.
Действительно, дощатые сходни, которые, по идее, должны были соединять катер с причалом, были оттащены на причал и небрежно брошены. И самое главное — подвесной трап между дебаркадером и землей тоже валялся на суше. Так могли сделать только те, кто старался изолировать суденышко от земли, сделать его неуязвимым для Тьмы.
— А посмотреть бы надо, — сказал Иван задумчиво.
— Надо, — подтвердил я, — но давай на обратном пути. Светлое время захватим по максимуму.
Он согласился.
Дебаркадер и катер остались позади. Берега, высокие, с сырыми песчаными откосами, медленно тянулись назад, Тьма все приближалась и приближалась, закрывая собой сначала половину мира, а потом и вовсе весь мир. Она сдвигалась с боков, как театральный занавес, зажимая своей необъятной злой силой русло реки с двух сторон. Один раз увидели какую-то крупную темную тварь, неторопливо двигающуюся по берегу. Тварь остановилась и долго провожала холодным и злобным взглядом нашу лодку. Взгляд ощущался физически: словно колотого льда насыпали за шиворот.
А вот сама Тьма так и не ощущалась, к моей великой радости и немалому удивлению. Текущая вода… ну ты скажи. То есть сказки не все врут? Ладно, будем знать, куда отступать, если нас здесь совсем подопрет. Интересно, а в море как? Далеко отсюда до моря, не посмотришь. А то будем как эти… из кино с Кевином Костнером, «Водный мир», что ли, или как-то так… Ладно, до этого еще далеко. А может, и вовсе уйти получится. Хоть бы получилось, хоть бы получилось…
Черт, как же тихо здесь… как периной обложили. Двигатель словно за километр от лодки работает, а когда сам говоришь — голос словно отрывается от тебя и в вате застревает. Такое ощущение, что уши заложило. Не удержался, достал нож и его обухом постучал по железному краю приборной доски. Нет, черт-те что получилось. Федька глянул на меня и понимающе кивнул.
Тьма ближе и ближе, скоро совсем сомкнется над головой. И призраки, кстати, так и крутятся, но ниже не опускаются. И не надо опускаться, ну его на хрен, там летайте, а то постоянно желание возникает схватиться за пулемет и открыть по ним пальбу. Хоть и знаю, что пули им никак не повредят, а вот хочется. Это от страха. Хочется делать что угодно — лишь бы вот так тихо не сидеть и не ждать того, что может случиться дальше.
Вскоре крылья Тьмы сомкнулись над головой, накрыв нас черным тяжелым пологом. Это было настолько жутко, до дрожи и стучащих зубов жутко, что я даже не сразу сообразил, что свет не исчез. Он померк, стал совсем тусклым и серым, но темноты не было. Я никак не мог сообразить, откуда свет идет, — никакого явного источника не было. А в таких сумерках невозможно было разглядеть даже свою тень, чтобы определить направление. Такое ощущение, что река сама по себе создает некий светлый тоннель, передавить который Тьма не в силах.
— Охренеть, — хриплым шепотом произнес Иван. — Даже не слыхал, чтобы кто-то в таких местах бывал.
Федька повернулся к нему, и я ожидал, что он поинтересуется отдельной премией за такой героизм, но ошибся. Федька только кивнул и прошептал в ответ: «Ага».
Ну, ручаться не буду, но я про такое и вправду не слыхал. Не совался никто так близко к Тьме. Да и понятно: на суше будь это все — мы бы просто рехнулись уже или были разорваны тварями, или… стали бы адаптантами? Кажется, так? Нет, в адаптанты не хочу, пусть им и холод по фигу, а я сейчас весь дрожу, хоть и замотался в штормовку поверх танкистской теплой куртки.
Странно как-то все — словно во сне, в реальности так не бывает. Сумерки, медленно идущая лодка, свет прожектора, который светит далеко вдоль реки и сразу вязнет во Тьме, стоит его повернуть в сторону берега. Призраки куда-то исчезли, может быть, просто слились с Тьмой.
Все же Тьма себя проявила: в голове возник назойливый свистящий звук такого тембра, что от него зубы заныли. Я даже уши заткнул было, чтобы от него отгородиться, но обнаружил, что это не помогает. Посмотрел на своих спутников и понял, что не один мучаюсь: у того же Федьки вид был такой, словно он лимон раскусил.
Никто не говорил и, кажется, даже не шевелился без крайней нужды. Остров заметили примерно через час — полоса песка над водой. Вытянутый вдоль течения, с этого ракурса он казался совсем маленьким, с полсотни метров в длину.
— Нет на нем Тьмы, — громким свистящим шепотом сказал Иван, управлявший прожектором. — Вообще нет, видите?
— Призрак крутится, — сказал Федька, присмотревшись.
— Так высоко же.
— Высоко, — подтвердил я, приглядевшись. — Метров сто, если навскидку, не ниже… хотя тут хрен что определишь.
— Ладно… может, и найдем что-то.
«Что-то» нашлось почти сразу. Большая моторка без рубки, с брезентовым тентом на железных трубах, была наполовину вытащена на берег, да еще и трос намотан на забитый в песок кол. В лодке никого, мы в этом убедились, когда ближе подошли. Нос нашего катера, двигавшегося со скоростью черепахи, слегка ткнулся в песок, не дотянувшись до кромки воды метра три.
— А это что? — спросил Федька после того, как луч прожектора уткнулся в маленькое деревянное строение размерами побольше собачьей конуры, но поменьше, чем даже маленький сарай.
— Хрен его знает, — выдал я в ответ банальность. — Проверить надо. Федь… мы с Иваном сходим. А ты тут давай, на прожекторе и рычагах машины боевой…
— Корыта.
— Чего?
— Корыта боевого.
— А… — догадался я, — остришь. Смешно. Ладно, жалом тут не води, а то и так страшно. Вань, сходим? — повернулся я к нему, перехватывая автомат поудобней.
— Пошли, чего уж там, — вздохнул Иван без особого, надо сказать, воодушевления.
Я скинул штормовку и выбрался из рубки, совершенно не желая этого делать. Тьма так «напрямую» и не давила, но страшно было… вот как будто по ночному кошмару гуляешь, даже объяснить невозможно. Хотелось просто сесть, сжаться в комок и тихо выть. Но при этом происходящее вокруг было настолько неестественным, странным и абсурдным, что несмотря на страх мы продолжали двигаться и говорить — мозг просто отказывался воспринимать это все как реальность.
Плеснула вода под ногами, и я, похвалив себя за то, что обул резиновые сапоги, выбрался на берег. Висящий над нами призрак вдруг попытался дернуть вниз, испугав меня, заставив присесть и вскинуть автомат, но словно на невидимую стену налетел. Мне даже показалось, что я ощутил его боль, — как будто эта темная тварь на электрическую ограду наткнулась. Ага, не можешь… хрен тебе в сумку.
Мокрый песок под сапогами сменился сухим, остров-коса был полностью песчаным, по сути — отмель-переросток. Включились фонари под стволами, их лучи зашарили вокруг в поисках возможной опасности, но островок был пустынным — за исключением суматошно носящегося где-то вверху призрака, никакой угрозы видно не было.
— Ну и что это? — вновь переспросил Иван, когда мы совсем близко подошли к сарайчику, или как это строеньице надо было называть.
В высоту метра полтора, в ширину столько же, в длину два с половиной. Умело сколочено из добротной доски на манер железнодорожного вагона-теплушки, края взяты в железный уголок. И как сюда такое привезли? Или, скорее всего, уже здесь собрали, из отдельных деталей.
— Дверь где здесь? — озабоченно пробормотал Иван, обходя сараюшку по кругу.
— А хрен его… — озадачился я, но вдруг сообразил: — Да вот, вся стенка с торца открывается.
Действительно, стена сарайчика на манер откидной аппарели откидывалась наружу. Я повернул небольшой рычажок, что-то лязгнуло внутри, и я едва успел отскочить, а то бы тяжеленная створка свалилась мне на ноги.
— Опа, — сказал Иван, уставившись на что-то внутри. — Ни хрена себе.
Я заглянул, дернулся испуганно, затем, принюхавшись, спросил:
— А че не воняет-то?
— А он не разлагается здесь, — сказал Иван, присаживаясь на корточки возле лежащего в сарайчике трупа. — Посвети.
Человек лет сорока, в традиционной брезентовой штормовке, надетой на свитер. Лежит лицом вниз, голова вывернута в нашу сторону. Лицо серое, бескровное, обвисшее, но не разлагающееся. Такие же серые кисти рук, нелепо, неестественно подвернутые ступни, подкованные подошвы немецких трофейных сапог. На поясе кобура, из которой торчит рукоятка «Вальтера П-38». Кобура застегнута. Рядом стоит аккуратно прислоненный к стенке СКС. Если принадлежал убитому, то это он, скорее всего, его так и подставил.
— В затылок его, — сказал Иван, склонившись.
— Да вижу.
Трудно не заметить. Пуля, пролетев сквозь череп, выбила ровную дыру во лбу, из которой натекло немало крови, давно уже запекшейся, но при этом почему-то не побуревшей. Так, что-то вроде кровавого цвета киселя получилось.
То есть такого убитый не ожидал. Судя по позе, его никто не тащил, он сам вошел в сарайчик. Вошел, пригнулся, и кто-то выстрелил ему в основание черепа. С близкого расстояния — вон, даже волосы опалены. Смерть от такой раны мгновенная, он и сообразить не успел, что с ним случилось. Упал, а убийца… или убийцы… они дальше что делали? Это ведь не ограбление: они, похоже, трупа даже не трогали. Отомстили? Казнь? Ну… может быть. Только на кой ляд надо было жертву в такое отвратное и жуткое место для этого тащить? Нельзя было ниже по течению, да и в воду скинуть? Или просто бросить на берегу — все равно ведь там никого не бывает. А тут вот так… непонятно.
Мы с Иваном перевернули труп, который был тяжел, но податлив, как мешок с водой, никакого окоченения, быстро вывернули карманы убитого и валявшуюся рядом сумку с нашитыми на нее магазинными подсумками — тоже местное творчество. Перетрясли все карманы, в одном из которых оказалось удостоверение личности.
— Лошаков Иван Алексеевич, год рождения одна тысяча девятьсот шестьдесят второй… сюда пять лет как попал, — прочитал Иван. — Хм… не помню такого… в нашей ориентировке не было.
— А кто был в ориентировке? — сразу переспросил я, но Иван сделал вид, что вопроса не услышал.
Попутно я осмотрелся в самом сарайчике. Ничего, просто большой деревянный ящик. Но сделанный так, что качеству удивишься, — ни единой щели… стоп… а даже узкие щелочки между досками вагонки законопачены чем-то… смолой вроде как? Не понял. Они в ящике плавать собирались, что ли?
Обернувшись, оглядел отвалившуюся дверь. Так… и тут все по периметру резиной обито. Поэтому она так и распахнулась легко, резина и толкнула… а закрывать… закрывали ее рычагом. Изнутри.
— Стоп, не понял, — пробормотал я себе под нос.
Если дверь закрывается только изнутри, то в сарайчике или должны быть люди, или… или дверь должна быть распахнута. Иначе никак. А она была заперта и притянута.
— Е-мое, — прошептал я.
Догадка меня буквально что на задницу не посадила. Волосы зашевелились, и в коленках дрожь пошла. Это они, можно сказать, модель моего сарая создали. Точнее, просто место, где может быть абсолютная темнота. А то, что внутри только труп… ушли? Получается, что ушли!
— Эй, что с тобой? — окликнул меня Иван. — Что-то видок у тебя… того.
— Нормально, — выдохнул я и потер лицо рукой. — Голова закружилась, выпрямился резко.
— А…
Рассказывать? А куда спешить? Обдумать сперва все как следует нужно, а потом уже решать. Если до того момента Иван сам не догадается. Ладно, в любом случае времени впереди много, успею еще решить.
Тут Иван с задумчивым видом потянул выпавшую дверь на себя, явно желая испытать запорное устройство. Я дернулся, ударился макушкой о низкий потолок, а потом рванулся вперед и заорал:
— Не-не-не! Это уже без меня, на хрен такие эксперименты.
Иван, словно до него неожиданно дошло, испуганно выпустил из рук тяжелую деревянную створку, и она опять с глухим стуком упала на песок. Ну вот, особо и хранить секрет не придется.
— Вань, а ты точно знаешь, куда нас унесет?
— Не, не точно, — довольно-таки испуганно ответил тот и быстро выскочил наружу.
Обошли вокруг сарайчика, сопровождаемые лучом прожектора с борта катера, нашли следы стоянки, если так можно назвать пару брошенных вещмешков и пулемет немецкий, МГ-42 с запасом патронов. То есть похоже, что и вправду ушли: пулемет просто так никто не бросит. А «пошли» налегке, с тем, что в руках. Мы лишь переглянулись с пониманием.
Больше не нашли там ничего, даже следов на песке. Ветра здесь, к слову, не было, так что все следы сохранились, может, даже и навечно. Собрали все найденное, оттащили на катер.
— Все, уходим? — оживился Федька, а когда получил от Ивана положительный ответ, то даже запел что-то про себя от радости.
Мы с Иваном оттолкнули катер от берега, заскочили на борт, а потом бросились в рубку, под крышу — хоть под какое-то прикрытие, а то клубящаяся чернота над головой так на нервы действовала, что передать невозможно. Двигатель солидно и басовито забормотал, за кормой вскипел бурун, и катер начал разворачиваться по течению. Все, уходим из этого проклятого места.
По течению двигались заметно быстрее, и когда крылья Тьмы над головой разошлись в стороны, открывая низкое, серое, но все же настоящее небо, все вдруг разорались, начали бить друг друга по плечам и обниматься. Вышли! Выбрались! Целыми и живыми, одним куском, как говорится. И пусть кто-нибудь попробует сказать, что мы задание не выполнили. А заодно… а заодно мы узнали. Лично мне на сто процентов понятно, что выход отсюда есть. Не поручусь за то, что Серых, и кто там с ним еще, ушли куда хотели, не в другой, еще более мерзкий Отстойник, — но они ушли. И рано или поздно я свой путь отсюда найду. И не один.
— Блин, в городе напьюсь, — сказал Федька, стягивая вязанку с мокрых от пота волос. — Как свинья, в дрова.
— Я тебя понимаю, — кивнул Иван, до сих пор дышащий так, словно кросс пробежал, и, достав из кармана плоскую самодельную фляжку, протянул ее Федьке: — На, глотни. И нам оставь.
Федька буквально вырвал ее из рук, но приложился совсем чуток, на глоточек.
— Не, на выходе нельзя, сейчас на эмоциях понесет, — сказал он, протягивая фляжку Ивану.
Тот предложил ее мне, и я все же отказываться не стал, разве что тоже глотнул всего разок. Там оказался самогон, крепкий как советская власть, настоянный на каких-то травах, похоже. Поблагодарив кивком, я отдал флягу хозяину, который тоже приложился.
— Пошли мешки потрошить, — сказал я ему, когда Иван утер губы и убрал флягу на место. — Нам до катера еще час пилить, успеем.
Ивану мысль о том, что шерстить подобранное имущество будем вместе, похоже, не улыбалась — он явно представлял, как опечатанными довезет их до Фермы и там займется этим в подобающей руководству секретности, но я решил ему такой свободы не давать и первым пошел в пассажирский салон, подхватив один из вещмешков с пола. Иван хотел было запротестовать, но потом махнул рукой и уселся рядом со мной.
Первый мешок не дал нам ничего интересного. Пара смен белья, запасная одежда, всякие «мыльно-рыльные принадлежности», несколько пачек немецких девятимиллиметровых патронов и три пачки патронов к СКС. Из чего я сделал вывод, что мешок принадлежал убитому. Второй мешок оказался просто с инструментами — эдаким минимально необходимым набором. Между угловатым и неудобным грузом и спиной потенциального носильщика была проложена пластина толстой кожи. Ну что, разумно.
— Ничего интересного, — сказал Иван, прощупывая швы одного из вещмешков.
— Ключи, — сказал я в ответ, вытащив из кармана второго мешка небольшую связку ключей. — Что ими можно открыть — без понятия.
— Отложи, потом разберемся… может быть, — вздохнул он. — А в третьем что у нас?
Третий заинтересовал куда больше. Иван просто перевернул его — и на стол вывалилось нечто непонятное, состоящее из противогаза, целого мотка гофрированных шлангов и самодельной ножной помпы.
— Это что такое? — удивился Иван, вертя в руках резиновую маску с выпученными круглыми стеклянными «глазами».
— Дай-ка, — протянул я руку.
Иван молча передал находку мне. Поизучав это все внимательней, обнаружил, что у меня в руках простейший водолазный комплект для работы на совсем небольшой глубине. Я раньше дайвингом увлекался, так что немного в этом всем разбираюсь. Противогаз понятно зачем, насос подключен к длинному шлангу. Кто-то на лодке, например, подавал бы в него воздух… так, а выходил бы он через клапан самого противогаза. Просто как мычание. Чтобы шланг сам по себе не тонул и не мешал ныряльщику, к нему два поплавка подсоединили. Ага, так он будет все время вверх тянуться. Ну да, метров до… пяти, наверное, вполне годится.
— И где они с ним ныряли, интересно? — озадачился Иван после того, как я объяснил ему смысл находки.
— А хрен их знает, — ответил я прямо и честно. — Где мы это нашли, и нырять-то было негде.
— Ладно, потом разберемся.
Собрали вещи обратно в мешки, задвинули их под сиденье. Я даже пулемету в ствольную коробку заглянул, но ничего интересного не нашел.
— Кстати, Вань, а вот ты как думаешь… того мужика зачем привалили?
— Кто знает! — хмыкнул он. — Может, сделал что-то не то, может, заподозрили в чем-то, а может, и просто не нужен. Не положено ему с остальными в рай идти.
— Думаешь, что в рай? — усмехнулся я.
— Черт его знает, если честно. Но в главном я с тобой согласен: они там ушли. И ящик этот самый как раз для этого и построен, то есть что-то они знали. И были достаточно в своих знаниях уверены — хотя бы для того, чтобы эксперимент на себе поставить.
— Ну… я бы так утверждать не стал, — усомнился я. — У нас на этот счет доказательств никаких. Могли просто все приготовить и куда-то дальше порулить.
— Лодка-то на месте, — возразил Иван.
— А может, там две лодки было? — предположил я. — И записки нам никто никакой не оставил — мол, «Не поминайте лихом, ушел на тот свет, вечно ваш Серых». Не было же, а?
— Не было. Кстати, а ты чего не захотел сам посмотреть, куда они ушли?
Вопрос хоть и был с подковыркой, и в шутку задан, но ответил я на него вполне даже серьезно:
— А может, из этого ящика куда-нибудь вообще между слоями выкидывает? Типа будет у тебя вечная жизнь, и вокруг вечная Тьма. Оно мне надо? Кстати, катерок показался. Заглянем?
— Да уж заглянем, куда мы денемся, — вздохнул Иван, поднимаясь на ноги и застегивая куртку. — Федь, давай к берегу — поглядим, кто там и для чего пришвартовался.
— Без базара.
На катере, в тесноватом грузовом трюме, что расположился под люком на корме, нашелся набор добротных деревянных щитов в металлической окантовке, то есть еще один «темный ящик» вроде того, в котором мы нашли труп на острове.
— Ты гля, этот Серых с бандой тут вообще обжился, целый флот завел и все такое. А чего ящик так бросили?
— Похоже, что не понадобился уже, — сказал Иван. — Одного хватило, а этот запасным был. Ладно, пошаримся, — уже приказал он.
Федька к приказу отнесся легко, сказав:
— Вы пока шарьтесь, а я движок посмотрю. Нравится мне это корыто — может, и заведется.
Иван сокрушенно покачал головой, но ничего не сказал на этот счет. А я решил, что Федька прав: катерок-то солидный, такой и самому, глядишь, пригодился бы. Тут ведь вовсе не жадность, а голый расчет — река оказалась самым настоящим безопасным проходом во Тьму. И Серых, если это был он, ушел, если, конечно, ушел, с острова посреди реки, под этой самой Тьмой. Вывод: полезно иметь что-то такое, на чем можно заново войти в Тьму и, например, привезти на остров еще один ящик.
Нет, в частную собственность его никто не отдаст, это ежу понятно, но вот хотя бы на группу такой взять… и это реально, как мне кажется.
Обыск опять ничего интересного не дал. Еще инструменты, на этот раз в фанерном ящике с ручкой для переноски, миски, кружки, все чисто вымытое, пачка чаю, банка с сахаром. Фанерка с зажимом и карандашик при ней, но ни одного листа бумаги. Зато сам катер понравился, потому как это был уже не катер, а целый пароходик. Большой кубрик с койками-диванами вдоль стен, большой стол, камбуз, просторная ходовая рубка, грузовой трюм, куда, если верить нанесенным по трафаретам цифрам, можно было упаковать аж три тонны груза, лебедки на носу и корме.
— Буксир это, кроме всего, — пояснил Федька, увидев, как я разглядываю неожиданно мощные лебедки с толстыми тросами. — Можем торговлишкой заняться, если зажать получится. Вань, получится? Партнером возьмем.
Иван буквально застонал, повернувшись к Федьке:
— Ты вообще как, в своем уме?
— Да ладно, ладно, все равно зажлобитесь, — завершил свою мысль Федька. — Хоть на группу оставьте корыто — придется ведь еще плавать, рупь за сто.

* * *

Путешествие закончилось немного неуклюже. Порт уже опустел — удалось лишь до дежурного докричаться, а тот позвонил мне домой, точнее — коменданту, чтобы он Настю предупредил, ну и Иван на Ферму дал знать, что все в порядке. А ночевали мы уже опять на борту, все втроем набившись в кубрик «Вани-комсомольца» и перетащив туда запас угля и дров с малого катера. Нормально на самом деле время провели — добили Иванову флягу, а еще поллитровка спирта у Федьки нашлась, так что мы его разбавили и под паек уговорили. «Уговорили» именно потому, что почти до самого утра не спали — трепались больше, причем не о деле, а так, то о прошлой жизни, то о нынешней, то просто песни орали. Похоже, что у нас так себя отходняк проявил после поездки под Тьму.
С утра Степаныч торжественно подогнал рычащий мотором «шевролет», гостеприимно распахнул дверь в салон, но мы покинули порт только после того, как сдали трофейного «Ваню-комсомольца» под охрану лично Пашкину. На этот раз, кстати, Пашкин сам принюхивался к нам, после чего заключил:
— До утра пили, что ли?
— А что, нельзя? — вроде как удивился Федька.
— Не, я чего, против? — даже возмутился Пашкин. — Наоборот подумал, что мужики умные, к ночи вернулись, бабам знать дали, что все в порядке, а домой ехать не моги. И законно на грудь приняли. Уважаю, уважаю, — дважды повторил он с явным оттенком зависти к таким нашим способностям.
За руль нашего «отдельского» транспорта уселся Федька и погнал канадскую машину по лужам. Дождь возобновился, кстати, сразу, как только от Тьмы отошли подальше. Все тот же мерзкий, мелкий, противный, с ветром-«мордотыком». По дороге завернули к моему дому. Я забежал в квартиру, расцеловал еще сонную Настю, сказал, что со мной все в порядке, и вообще все прошло отлично, после чего понесся по лестнице вниз, прыгая через ступеньку. А потом уже мы рванули на Ферму.
Прямо с КПП нас направили к Милославскому, где мы его нашли пребывающим в явном нетерпении и заметном возбуждении — таком, что он даже сидеть не мог, а мерил шагами пол, расхаживая по кабинету. Но все же он дождался, пока секретарша принесет всем чаю, после чего взялся за расспросы. Сперва сам, потом позвал еще какого-то Борисенко, с которым вообще всю душу вымотали, по двадцать раз обсасывая каждую подробность. Разговор затянулся до обеда, на который мы пошли вместе с ним и были усажены за начальственный стол, а потом опять был кабинет и вновь расспросы, по сути сводящиеся к одному: «Они там точно ушли?»
— Точно, — сказал я, когда этот вопрос был сформулирован конкретно и вслух и адресован мне.
Милославский кивнул, вздохнул, что-то записал в наполовину заполненный блокнот, спросил то же самое у Федьки, после чего нас двоих попросили удалиться и не вмешиваться в разговор людей с большими допусками. Хоть и интересно было бы послушать, но не судьба. Пришлось попрощаться и уйти.
— Как думаешь, Иван катер выбьет? — спросил Федька о самом для него важном, после того как мы добрались до тесной комнатушки отдела и взялись за привычное чаепитие.
— Не знаю, надеюсь, — пожал я плечами.
Неплохо было бы, неплохо. Пусть даже «темный ящик» так в трюме и остается — кто знает, где его собрать доведется? Нет, теперь уже точно по реке шляться придется: должны отдать.
Интересно вот что: например, Серых догадался поставить ящик под Тьмой. И там образовался очередной портал. А куда он ведет? Как проверить? Или каждого вошедшего несет прямо в его слой? Типа закройся мы там с Федькой вдвоем — и каждый из нас вдруг окажется в своем слое реальности? Может так быть? Или все же туда попадем, куда и Серых? Или вообще никуда?
Кстати, я сюда перенесся вместе с сараем. А ящик остался на месте. А вот Федька оказался совсем в другом помещении, зато заодно со шкафом, в котором копался. То есть опять никакой четкой закономерности.
Или все же проход получается куда-то в конкретную реальность и конкретное место? Тогда каким образом Серых сумел его так нацелить? Или почему он думал, что сумел нацелить? Причем был настолько уверен, что в этот проход пошел сам. Уверен, что пошел, — недаром же там даже кого-то лишнего убили, Лошакова этого самого, вроде как «с хвоста стряхнули». Или за этим убийством что-то другое?
Мало пока знаем, мало… хоть и куда больше того, что знали всего четыре дня назад. Намного больше. Вот лично я знаю, что путь отсюда есть. Есть сюда — и есть отсюда. Еще знаю, что в принципе его можно «организовать». Непонятно пока как, но можно. И можно рискнуть по нему пойти. А это уже много, очень много. Это уже просто до хрена.
Федьку явно осенила какая-то мысль:
— Да, а что насчет Пашки?
Я скорчил рожу, покрутил пальцем у виска, затем сказал:
— Да нормально все — на выходные соберемся, например.
В первую секунду Федька не понял, что я вообще имел в виду, но быстро сообразил и закивал, оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть невидимые микрофоны. Не знаю, как далеко здесь техника ушла, но возможности прослушки я бы не стал исключать. Очень уж многочисленная и нагловатая вохра под командованием у товарища профессора философии. Лучше их остерегаться: слишком много рвения демонстрируют.
— А пошли постреляем, — вдруг предложил я.
А чего так сидеть? Ивана профессор отпускать явно не спешит, а здесь тир есть неплохой, в подвале. Даже наушники самодельные выдают, а нам еще и патроны без всякого отчета. А в стрельбе главное — практика.

* * *

Потом поперли сплошняком хорошие новости. Мы уже из тира пришли, и я как раз пистолет чистил, сидя за столом и раскидав части по газете, как пришел наконец усталый, но явно довольный Иван. Несмотря на то что записей Серых мы не нашли, Милославский был результатами доволен до такой степени, что нам и за буксиры пообещали какую-то премию, и «Ваню-комсомольца» уступили, правда, с одним условием: сначала там заново все обыщут «от киля до клотика» — и лишь потом отдадут. Милославский лично распорядился, куда-то звонил и там получил уверения, что город не будет на суденышко претендовать, а передаст научникам, то есть нам.
В общем, удачно все сложилось для нас — так удачно, что дальше уже некуда. Без стрельбы, без монстров, без адаптантов, просто пришли и нашли что хотели. Не все, но и сверх ожидаемого тоже получили много. Хотя бы про тот же «темный ящик» узнали.
— Дальше-то чего? — спросил я у Ивана.
— А черт его знает, — ответил он. — Руководство взяло тайм-аут на обдумывание, а вам чего… поблизости быть, да и все, наверное. Как-то так.
Примерно такого ответа я и ожидал — общий стиль работы постепенно начинал вписываться в некие закономерности.
— Ладно, будем поблизости. Кстати, не пора нам уже? — глянул я на часы.
— И то! — кивнул Иван. — Можем топать.
По пути прихватили и Степаныча, что-то активно слесарившего в мастерской. Тот на ходу вытер замасленные руки смоченной в бензине тряпкой, завоняв весь салон «шевролета», но запах вскоре выветрился через приоткрытые окна.
— Вов, ну че, сходим куда-нибудь? — негромко спросил у меня Федька.
Степаныч с Иваном ничего не расслышали, потому что я сидел рядом с водителем, а они с удобствами расположились в салоне. Тут и мотор рычал, и склепанный по нормам военного времени кузов погромыхивал, и ветер в так и оставленное открытым окно задувал. А Федьке поговорить не терпелось — как раз о том, о чем только мы с ним знали.
— Без проблем, — шепнул я в ответ. — Можем у меня дома чаю попить, а можем сходить куда-нибудь, только Настю прихватим.
— Сходим давай, а то у тебя в конуре не развернешься, — поморщился Федька.
— Как скажешь, я не против.
Я действительно не был против, скорее даже наоборот. Возбуждение от хороших новостей не улеглось покуда, и эти самые хорошие новости хотелось обмыть, откровенно говоря. Прямо очень хотелось: душа требовала праздника. Она, душа эта самая, здесь все время праздника требует, потому что иначе в этой серой и мрачной действительности, да еще и под закат удивительно мерзкой осени, волком взвоешь от тоски.
Степаныча завезли домой, а затем уже у моего подъезда Федька освободил водительское место в пользу Ивана, с которым и попрощались. «Шевролет», чуть подвывая трансмиссией и оставив за собой облако вонючего дыма, уехал в темноту, а мы, настороженно оглядываясь в круге света перед парадным, дождались лязга замка, открытого из комендантской.
— Давай, собирай свою половину, а я пока с Петром Геннадьевичем поболтаю, — сказал Федька, остановившись перед окошком комендантской, за которым видна была упитанная физиономия нашего коменданта.
— Я мигом, — уверил я его, абсолютно не будучи уверенным в том, что говорю правду. Настя по скорости сборов может быть удивительно непредсказуемой.
В общем, Федька успел наболтаться с нашим комендантом. Настя сначала вообще запротивилась, не хотела на улицу выходить, потом одевалась и переодевалась дважды. Я тем временем и сам переоделся чуть приличней, убрал автомат в шкаф, оставив на себе лишь кобуру с ТТ и сунув маленький «ментовской» наган, тот, что взял когда-то трофеем, во вторую кобуру, под мышкой. Как-то недавно взял себе за правило носить два ствола, если ничего длинноствольного нет с собой. Так, на всякий случай. Да и не знает про этот револьвер никто лишний, что тоже хорошо.
— Все, готова! — объявила Настя после второго переодевания и причесывания.
— Пошли, а то там Федька Петра Геннадьевича уже насмерть уболтал.
Не уболтал: оба персонажа были примерно одинаковы насчет любви поговорить за жизнь. Петр Геннадьевич в своей комендантской скучал без собеседников, а Федька любые свободные уши ценил. Так что там даже некая гармония наблюдалась, и разговор Федька без особой охоты прервал.
Подождали пару минут, пока «тазик» прогреется, поглядывая по сторонам, потом втиснулись в тесную машинку и погнали на Советскую, туда, где бился по вечерам, так сказать, пульс светской жизни Углегорска. Миновали забитую алкашами рюмочную, заставленную разнокалиберными машинами стоянку возле джаз-клуба «Би-Боп», а потом увидели Шалву Абуладзе, стоящего на тротуаре в компании еще нескольких мужчин и активно машущего нам рукой. Ну да, машинка у меня заметная, такая всего одна в городе, так что опознать несложно.
Когда мы остановились, Шалва, поздоровавшись с Настей, указал на дверь у себя за спиной.
— Если гулять едете, то вот сюда зайдите.
— А что там? — сразу спросила Настя.
Я дом узнал — как раз сюда мы завозили с Федькой тот самый генератор, из-за которого я в этот мир провалился.
— Гостиница? — посмотрел я на маленькую медную дощечку с надписью «Отель „Деловой клуб“».
— Верно, гостиница, — ответил тот. — Но в ней бар сделали, тихий, уютный, пиво там хорошее и закуски. И пускают не всех, потому что гостиница маленькая и для солидных людей. А вам приглашение сразу, сами понимаете, по дружбе.
Мы переглянулись, а потом дружно полезли из машины.
Шалва, оставив собеседников стоять под козырьком на улице, зашел с нами в небольшой вестибюль. Шлюз здесь был, само собой, от него никуда не денешься, а портье был крепким мужиком с ТТ на поясе, который внимательно «просветил» каждого из нас. Особой роскоши здесь видно не было, да и не создать здесь такой, но получилось уютно. Полы из светлой доски просто циклевали и покрыли лаком, уложили ковровые дорожки, явно найденные на каком-то складе, поставили стойку для портье со шкафчиками под ключи и почту за спиной. Стены побелили — как раз так, как я дома сделать собирался, углы и дверные проемы все той же светлой доской обложили. На стены пейзажики повесили, в рамочках, а в угол поставили огромные, громко тикающие часы-ходики.
— А что, хорошо, — сказал Федька с уважением, оглядевшись.
— Разбогатеешь, в Сальцево переберешься — сюда будешь в гости приезжать, — засмеялся Шалва.
Про Сальцево ему не раз Федька втирал, так что особым секретом его желание не было ни для кого. А Шалва между тем повел нас в бар, что скрывался за двустворчатыми дверьми.
— И пиво тоже хорошее, понял? Ниже по течению где-то варить начали, а сюда сальцевские везут.
— Хорошее? — придирчиво переспросил Федька.
— Хо! — чуть возмущенно ответил Шалва. — Я что, друзьям плохое советовать буду?
Бар был «очень деревянный», то есть оформлен в единственно доступном здесь стиле, если хочешь избежать полной казенщины. Но выглядело все неплохо — это была не навязчивая «народность», как в «Березке», например, а нечто германское по стилю. Даже живопись на стенах соответствовала — пасторально-пейзажная, с замками на горизонте и пастушками на переднем плане.
Сам зал был поделен перегородками на кабинки — для вящей приватности посетителей. А что, тоже так уютненько получилось. У каждой кабинки вешалка из оленьих рогов. Оленей, кстати, тут было довольно много, неизвестной мне разновидности, — а ведь в моей действительности в подобных местах и широтах оленей не видать — одни лоси разве что из рогатых. Тот же Федька не раз говорил, что на них тут охотиться любят, и даже правила уже ввели, как их можно стрелять, а как нельзя.
Женщина за стойкой оказалась знакомой — до этого она в хинкальной работала, такая светлая, шустрая и веселая толстушка, которая нас тоже узнала и заулыбалась. Я даже имя вспомнил — Ириной ее звали. Точнее, Ирой. Еще в зале было двое мужчин, сидевших в кабинке в дальнем углу и попивавших пиво из больших оловянных кружек с откидными крышками.
— Фига се, — восхитился Федька. — Ты где такие нашел, Шалва?
— Нашел! — хмыкнул тот. — На заказ отлили, понял? Найдешь тут такие.
С посудой в этой действительности было не так чтобы плохо, но… очень уж она была невзыскательной и однообразной. Стаканы только классические граненые производства завода «Красный стекольщик», стопки — копии стаканов, только в два раза меньше, тарелки строго из тяжелого и грубого сероватого фаянса, обычно со звездами или серпами и молотами по краю. Поэтому кабатчики, старающиеся не отбивать посетителям аппетит, выкручивались как могли. Чаще всего с помощью гончаров, чей труд оказался неожиданно востребованным. А вот теперь Шалва пошел дальше, явно опередив конкурентов.
— Вот сюда и заходите, — сказал наш гостеприимный хозяин. — Тихо посидеть, с друзьями поговорить… ра квия… задушевно — самое место.
Возражать никто не стал — все так и выглядело. Шалва усадил нас за столик, по его мнению лучший, сделал некий жест рукой, словно описав круг над нашими головами, на что женщина за баром улыбчиво закивала, а затем попрощался и вышел из бара.
А место и вправду выглядело тихим и приятным, такого в городе пока не было. Везде шум и гомон, а вот тут так… Дальше, наверное, народу прибавится — они едва открыться успели, — но пока вообще благодать.
Пухлая Ира принесла нам три кружки пива, а затем притащила тарелку наструганной редьки, перемешанной с солеными ржаными гренками.
— Это же рыгать не перерыгать потом, если с пивом, — сказал Федька, зацепив вилкой целую охапку редечной стружки и умяв ее себе в пасть.
Пиво, кстати, оказалось нефильтрованным, или как там такое принято правильно называть. Мутноватое, но что на вкус, что на запах — лучше некуда, чистая ностальгия. Нормального пива здесь покуда не было. Технолог, что ли, какой-то сюда провалился? Очень даже может быть, почему бы и нет.
— Ну ладно, за удачу потом выпьем, — сказал я, поднимая кружку. — Пока за Шалву давайте — что бы мы без него делали?
— И где бы пили-ели? — добавила Настя.
Оловянные кружки, столкнувшись боками, глуховато брякнули. Я большими глотками опорожнил свою почти что на треть, поставил, прикрыв крышку и подумав, что немцы в свое время это здорово придумали: не выдохнется. Или это от мух? Такую версию тоже слышал.
— Ладно, — сказала Настя, — теперь говорите, что мы празднуем и зачем вы меня вообще из дома вытащили?
И мы взялись рассказывать. Полушепотом, тихо, постоянно оглядываясь, но со всеми подробностями.
— Ну и что делать планируете? — спросила Настя после того, как мы с Федькой закончили.
Всерьез спросила — я видел, что она нам поверила. Поверила в то, что мы и вправду постояли около выхода из этой действительности, из Отстойника. В то, что выход отсюда есть и мы его можем найти. И его надо искать.
Бар к этому времени совершенно опустел, только Ира что-то делала за стойкой, брякая посудой, и к разговору нашему явно не прислушивалась.
— Пока… пока будем ждать — это раз, — загнул я палец. — Каких-нибудь новостей от Ивана или даже Милославского. А еще будем искать сами.
— Что искать? — спросила она.
Федька тоже посмотрел на меня вроде как с удивлением.
— А мы знаем намного больше, — обернулся я уже к нему. — Знаем, что Пашка много знает. Он, может, даже знает, где искать записи Серых.
— И че, мы его поймаем и пытать будем? — усмехнулся Федька. — Знает и знает, нам не скажет.
— Ну это еще как сказать. Приглядеться надо — может, что-то и нароем такое, что ему разговорчивости придаст. Еще… еще у шкипера Боталова жена вроде как осталась, помнишь? Надо бы с ней пообщаться.
— Ага… было такое, — оживился Федька. — Но только что-то сомневаюсь я в том, что она знает что-то. Если бы он ей доверял, то с собой бы взял. А так сам смылся, а жену в городе оставил, вроде как в непонятках.
— Это все же «вроде как», — поправил я его. — А может, так надо было.
— Так он же «ушел» уже, чего надо-то?
— А может, и не ушел, — пожал я плечами. — Там же автографы никто не оставлял. Да и этот, Лошаков у нас есть. По нему тоже бы что-нибудь выяснить неплохо было. И этот, комплект еще водолазный. Вот как думаешь, на кой хрен он им нужен был?
— Не знаю… — Федька даже в затылке почесал, а потом отхлебнул пива. — В порту могли зачем-нибудь, еще там, у пристани, где мы «Ваню-комсомольца» нашли.
— Это понятно, — вмешалась в разговор Настя. — А зачем им нырять было? Я вот слушаю-слушаю, а этого никак понять не могу. Вроде выходит, что у них никаких «подводных дел» не было.
— Это верно, кстати, — согласился я с ней. — «Ушли» они с суши… если ушли… и все у них как-то к суше получается привязанным. Комплект ремонтника — типа если что на винт намотается? — предположил я.
— Вов, блин, что тут намотать-то можно? — фыркнул Федька. — Нет тут в воде ни хрена.
— Ну не знаю… на мелководье винт погнуть в незнакомом месте, и потом его снимать… еще что-то, — взялся я импровизировать.
— Прятать что-то можно, — добавила Настя. — А потом с этим противогазом доставать.
— А ведь вполне, — сразу согласился Федька.
— Вполне, — признал и я. — Записки того же Серых, например. А Лошаков у них, как я думаю, был за мастера. Вот его и того, списали, чтобы не разболтал. Кстати, тогда получается, что не все, кто с Серых работал, «ушли», так? Иначе зачем так старательно концы в воду прятать? Кто-то еще остался.
— Пашка, — ухмыльнулся Федька.
— Да не только, я думаю, не только. Не один Пашка остался, люди остались. Нам поосторожней быть надо, к слову. Если они своих в расход пускали, то о нас, как мне кажется, тоже не сильно задумаются.
Я ожидал, что Настя сейчас возмутится и начнет требовать «все это прекратить», но ничего подобного не случилось. Она лишь кивнула и непроизвольно поправила кобуру с парабеллумом. Все верно, не тот типаж — пилот все же, а не маникюрша, да и вообще у нас ставки слишком высоки, чтобы задний ход давать. Мы с ней хотим отсюда уйти, вдвоем, вот для этого и рискуем.
— Ну пока мы до чего-то реального не добрались, дергаться они не будут, — сказал Федька, поразмыслив. — А вот если найдем что-то…
— Могут и сразу, если до них информация с Фермы доходит, — возразил я. — А я это вполне допускаю. Сам же Серых откуда взялся? Во-во. Кстати, нам бы найти способ эту самую Альбину Скляр проверить… Как это сделать?
— Если от самого начала, то на Ферме инфа должна быть, — сразу сказал Федька. — Милославский же всех новых опрашивает — и ее должен был.
— А ведь точно, — я даже по лбу себя ладонью хлопнул. — Надо… надо как-то Ваньку на это дело растрясти. Или… или в РОПП заглянуть. Кстати, Федь, РОПП вообще режимный?
— Не, не очень, вроде загса. Можно справочку попросить.
— Вот и попросим, — сказал я удовлетворенно, определив следующий шаг. — Наше здоровье.
Оловянные кружки вновь со стуком соприкоснулись боками.
— Кстати, — вдруг замер я, вспомнив, как рассматривал ботинок сгоревшей в костре женщины. — Федь, а ты инициалы на ботинке Скляр помнишь?
— Ну да, «Е. Скляр», — кивнул он и тоже озадачился. — А у нас ведь Алевтина, так?

* * *

Ванька, то есть Иван Зарубин, наш непосредственный начальник, появился с утра сам, привычно уже заехав на «шевролете». Сам он к роскоши владения автотранспортом начал явно привыкать и даже получать от нее удовольствие, потому что Федьке он сегодня места за рулем не уступил и повел машину к порту лично.
— А Степаныч где? — спросил Федька, заметив то, что за механиком мы заезжать не стали.
— Приболел, соплями гремит, — отмахнулся Иван. — Да для него пока все равно толком работы нет, сами разберемся.
— А с чем разбираться будем? — поинтересовался я.
— А с «Ваней-комсомольцем» для начала. Там сейчас обыск пойдет, надо приглядеть. А то им не свое — дай волю, так все переломают. А нам потом чинить.
Мы с Федькой переглянулись, пораженные скоростью роста в Иване всяких частнособственнических и просто жлобских инстинктов. Скоро так и нас догонит, прогресс налицо.
— А на Ферме чего сейчас? — уточнил я на всякий случай.
— Да ничего, все как после прошлого выхода, — махнул рукой Иван. — Милославский в думы погрузился, про нас на какое-то время забудут — до тех пор, пока опять куда-то сгонять не понадобится, куда ворон костей не заносил. Так что пока так… своими делами.
— Вань! — оживился вдруг Федька. — Раз ты у нас теперь кругом не халявщик, а партнер, то не прикроешь на денек?
— В смысле? — не понял Иван.
— В том, что приглядеть за пароходом ты и один пока сможешь, а нам бы с Вовкой сгонять на халтуру на денек. Ты в доле, однозначно.
Почему-то от такого прямого предложения Иван смутился и даже немного покраснел, но потом сказал:
— Можно, наверное. А что за халтура?
— А за машинами, — ответил Федька. — Одну в городе сдадим, а вторую… ее под конкретного покупателя, с очень большой скидкой… но человек очень полезный. Но все равно наживем, тут без вариантов.
— Блин… да на хрена вам рисковать? — чуть подумав, удивился Иван. — Нам и за буксиры премии, и вон свой «Титаник» заимели, чего дергаться?
— Обещали, — пояснил я. — Как раз этому «полезному покупателю» обещали «кюбеля» до холодов пригнать. Иначе нехорошо получится — обидится.
— М-да? — Иван опять призадумался. — Когда собираетесь?
— Да завтра бы и сгоняли с самого ранья, — ответил я. — Сегодня приготовились бы.
— Эх-ха… ладно, — согласился тот. — Сейчас со мной в порт давайте, а потом через часок я вас закину куда скажете.
— Лады! — хлопнул его по плечу Федька.
Окончательное искушение непосредственного начальства свершилось, похоже. До того бескорыстный Иван начал испытывать заметную страсть к наживе. Ну и хорошо, нам проще.
В порту, как оказалось, и без нас порядок умели поддержать. У «Вани-комсомольца» нас встретила компания из четырех недовольных мужиков, столпившихся возле небольшого зеленого «бантама» с поднятым тентом, и явно наслаждавшегося отправлением служебных обязанностей Пашкина, их на борт не пускавшего.
— Без лиц, внесенных в список, не пущу. Тут вам не ваш департамент, а городской рейд! — решительно и громко объявил он главному из ожидавших, бледному и сутулому мужику в сером длинном брезентовом плаще. — А я тут за главного.
— Да кто в списке-то? — явно разозлился тот.
— Это закрытая информация, — важно ответил Пашкин, заложив руки за спину и приветствуя нас, подходящих, одобрительным кивком. — Вот они в списке, в частности, — указал он на нас.
Мужики обернулись, бледный усмехнулся, покачав головой, протянул руку:
— Здорово, Вань! Это ты так распорядился, что ли?
— Ага, я, — кивнул Иван, хоть ничего такого у Пашкина не просил, насколько я знаю. — Забыл уточнить просто, что именно вам можно.
— Ладно, проехали, — отмахнулся тот. — Запускаешь теперь на борт?
— Давай, заходи.
Пашкин, от которого опять попахивало водочкой, невзирая на ранний час, гордо нам кивнул и так же гордо удалился, с явным осознанием выполненного долга и продемонстрированного авторитета. Компания же прибывших гуськом поднялась по сходням на борт.
Обыск шел культурно, иначе не назовешь. Хотя бы потому, что пришедшие никакого отношения к правоохранителям не имели, а были такими же сотрудниками Фермы, как и сам Иван. Ничего не ломали, ничего не разбрасывали, но при этом ни миллиметра не пропускали неосмотренным и непростуканным.
Примерно через час я и Федька со всеми распрощались и пошли на выход, завернувшись в дождевики. Решили Ивана не отвлекать: пусть и вправду приглядывает за имуществом, раз уж ему так в кайф, — и пошли пешком. Тут все же расстояния не те, чтобы так уж этих пеших прогулок опасаться, разве что погода настроение портила.
Из порта вышли на Октябрьскую набережную и по ней пошли в сторону центра. Хотели сразу отправиться на Крупу, но потом все же решили завернуть к общежитию за «блицем» — мало ли как планы изменятся и куда придется спешить? Да и заправить грузовик надо, и топлива для завтрашней вылазки припасти, коли выпала возможность ее совершить.
Пока шли к общежитию, почти не разговаривали друг с другом. Холодный резкий ветер умудрялся дуть прямо в лицо независимо от того, в какую сторону ты поворачивался и куда шел, опровергая тем самым все базовые законы мироздания. Поэтому мы больше капюшоны руками придерживали, чтобы их с головы не сдувало. Правда, при этом промокали рукава курток. Так что в кабине опеля я ощутил себя если и не дома, то как минимум в гостях у хороших людей, только сильно курящих. И когда грузовик лихо докатил нас до подъезда РОППа, то есть «районного отдела приема поселенцев», из кабины выходить откровенно не хотелось, даже в такую короткую пробежку.
В холле учреждения мы увидели с полтора десятка растерянных и задумчивых людей, по виду явных новичков в Отстойнике, таких, каким был я совсем-совсем недавно. Похоже, что они ждали появления Милославского с лекцией, то есть совсем как я в свое время. Но профессор, видимо, запаздывал.
Дежурный в форме, сидевший за зарешеченной стойкой, отправил нас в архив, находившийся на первом же этаже, в дальнем конце коридора. По пути столкнулись с невысоким мужичком в отглаженной, но сидевшей на нем, как на корове седло, форме.
— А, здорово! — с ходу узнал он нас. — Бирюков и Теодор Мальцев, если не ошибаюсь.
— Драсть, Сергей Геннадьевич, — поприветствовали мы его с ходу.
Это был Бочаров, тот самый, что «оформлял» меня в день моего провала в этот нелепый мир.
— Какими судьбами? — спросил тот. — Решили обратно попроситься? Так ничем помочь не могу.
Шутка эта была, похоже, у него дежурной, но мы вежливо поулыбались.
— Нет, нам в архив, запросик сделать, — сказал я.
— О чем, если не секрет?
Не думаю, что вопрос был продиктован чем-нибудь еще, кроме досужего любопытства, но я решил оставаться безукоризненно вежливым. Бочаров и мужик неплохой, и, глядишь, чем и поможет.
— На человека одного данные ищем, — сказал я. — Похоже, что погибшего.
— По работе, что ли? — уточнил тот.
— Да вроде как, — кивнул я, решив, что в сущности и не соврал.
— Ну пошли, я как раз в архив, — сказал он и пошел по коридору таким быстрым, несмотря на малый рост, шагом, что мы за ним едва поспевали.
Дверь в архив была покрыта бурым дерматином, прибитым гвоздиками с широкими медными головками, но стука пишущей машинки, доносившегося изнутри, она все равно заглушить не могла. Бочаров толкнул дверь и вошел, ну и мы следом, оказавшись в помещении, разделенном высокой стойкой на две неравные части, — малую для посетителей и куда большую для папок с бумагами.
За «ундервудом» сидела немолодая крупная женщина в очках, с серым пуховым платком, накинутым на плечи. Она курила, зажав в крупных желтых зубах смятую папиросу, и поприветствовала нас всех коротким кивком, не отвлекаясь от своего занятия. Бочаров дождался того момента, как она вытащит из каретки карточку из толстой желтой бумаги, и только после этого сказал:
— Наталья Сергеевна, тут к вам ребята из Горсвета с запросом.
— Из Горсвета? — удивилась она.
Голос у Натальи Сергеевны был громкий и звучный, аж эхо от стен. И это она просто разговаривает. А если рявкнет на назойливых просителей, то какой эффект будет?
— Да мы сейчас к Ферме прикомандированы, так что пока скорее оттуда, — поправил я Бочарова.
— А у вас на Ферме свой архив хоть куда, там все есть, что и у нас, и сверх того много.
— Да вот там какая-то путаница — решили здесь уточнить, — с ходу сочинил я версию.
В путаницу она поверила. Хотя бы потому, что архивом на Ферме заведовала не она. Это я буквально в глазах у нее прочел — эдакий оттенок снисходительности к бестолковости всех других архивариусов этой действительности. Она взяла со стола бланк запроса, отпечатанный на серой плохой бумаге, и толкнула его мне по стойке, все так же звучно сказав:
— Заполняйте — без помарок желательно, — после чего загасила папиросу в забитой окурками пепельнице.
К счастью, заполнять пришлось не плохой перьевой ручкой, макая ее в чернильницу, как здесь обычно бывает, а простым карандашом, да еще и на диво хорошо заточенным. В общем, вписал я в графу «имя» Алевтина, потом добавил «и еще, возможно, инициал Е», а в «фамилию» — Скляр, место, откуда прибыла, — «г. Дедовск, МО» — и больше ничего. И расписался, вписав в графу под моей подписью номер личного удостоверения. Но Наталья Сергеевна не удивилась такой скудности и путаности данных, лишь кивнула и сказала:
— Завтра после обеда заходите. Или могу почтой отправить.
— Мы лучше зайдем, только послезавтра с утра, — сказал Федька. — Вы же открыты будете?
— Заходите с утра послезавтра, — сказала она, величественно кивнув, и закурила следующую папиросу.

* * *

— Но ты поосторожней, лады? — сказал Федька, высаживая меня у дома.
— Ну не совсем же дурак, — вроде как согласился я с ним.
После визита в РОПП решили разделиться. Просто чтобы времени не терять. Федька займется подготовкой к завтрашнему походу, а я попробую выяснить что-нибудь про оставшуюся в Углегорске жену Боталова. Просто вспомнилось мне, что Боталов все больше в «Якорьке» ошивался, и мы там даже когда-то пытались справки наводить, но ничего из этого не вышло. А вот сейчас у нас появилась идея получше, которую я решил реализовать на практике.
Вырулив на Советскую, остановился у винного, единственного на весь центр города, где и купил две бутылки с белыми этикетками, на которых было отпечатано одно-единственное слово «Водка». Водка здесь, кстати, очень недурная, если вот так покупать, в бутылках, а не брать ее в розлив в рюмочных для алкашни, где ее разбавляют дешевой сивухой немилосердно, оставляя от вполне чистого напитка разве что название. Уложил в бумажный пакет — и туда же добавил банку с солеными зелеными помидорами, которых продавец наловил мне половником из большой кадушки, выискивая их в мутном рассоле. Аккуратно расположив это все на пассажирском сиденье, я газанул и погнал свой «тазик» в сторону порта.
Долетел почти мигом: центр Углегорска был словно прижат к реке, и оттуда до порта рукой подать, только на Октябрьскую свернуть — и сразу налево. В проходной меня уже узнали, лишь рукой помахал вахтеру, и вскоре лихо припарковал машину возле того самого флигелька, в котором обитал Пашкин. Подхватив пакет с покупками и бережно прижав его к груди, я постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.
Флигелек внутри состоял из одной-единственной комнаты, в углу которой топилась печка-голландка, а сам Пашкин сидел за большим, сильно зашорканным письменным столом и читал газету. Перед ним стояла кружка чаю, на расстеленной чистой бумаге лежал бутерброд с копченой колбасой, сильно пахнувшей чесноком, — даже я с порога унюхал. Было тепло, сухо и хорошо.
— Здравия желаю капитану рейда товарищу Пашкину! — радостно отрапортовал я прямо с порога.
— Ага, заходи, Володь! — вроде даже обрадовался он, откладывая газету. — Чем, как говорится, могу?
— Да ничем, если честно, — сказал я, выставляя звякнувший стеклом пакет на стол. — Так, зашел вроде как поблагодарить за дружбу, поддержку и всякое прочее хорошее.
Пашкин насторожился на звук столкнувшейся боками стеклотары, а при слове «поблагодарить» энергично закивал, сказав:
— Да это мы всегда! Хорошим людям чего не помочь? Стаканчики-то нужны?
Думаю, что вопрос про стаканы был обычным уточнением о том, чего следует от меня ожидать. Поэтому когда я ответил в том духе, что не из горла же пить с хорошим человеком, Пашкин поднялся, подошел к массивному шкафу с привычно просверленными дверцами, откуда и вернулся с двумя солидного вида лафитниками из зеленоватого стекла.
— Старорежимные еще! — гордо сказал он, щелкнув ногтем по краю одной из посудин. — Тоже друзья подарили.
Склад вино-водочного явно не отапливался, так что водка в бутылке была если и не ледяной, то вполне холодной. Первая рюмка под помидорчик из банки, мятый, но упругий и пахнущий чесноком, прошла легко.
— От так, — сказал, сопровождая ее, Пашкин. — Все впору, что под гору. Давай по второй сразу, чего томить?
После второй я и начал выспрашивать изрядно подобревшего Пашкина про исчезнувшего шкипера. С его слов выходило, что шкипер был мужиком молодым, крепким, но скрытным и малопьющим, за что капитаном рейда был совершенно законно недолюбливаем. В «Якорьке» он действительно бывал часто, но пил мало и к компаниям не присоединялся. Поэтому когда исчез, горевали вроде как и несильно — повздыхали дежурно, да и только.
Вспомнил Пашкин и Серых, который в порту мелькал часто, вспомнил и Пашу. Вспомнил даже, как Паша напоролся на спрятавшуюся под причалом тварь, после чего «Карась» ушел без него и обратно уже не вернулся. Именно наш это был Паша, без ошибки, так что я мысленно вычеркнул его из списка друзей и записал в другой список — тех, с кем надо быть настороже, а случись что, так и жалеть не слишком. Как-то камера на борту баржи вспомнилась да сгоревший в костре труп. За такое можно и в расход пустить вообще-то.
Видел Пашкин и других людей с Серых, но, в отличие от Мамеда, однозначно определить их как горбезопасников не смог. Сказал только, что «серьезные люди, не шелупонь». Официально занимались водкой, с его же слов, но лично Пашкину казалось, что груза у них всегда было мало. Кто-то говорил, что они пока до Углегорска добирались, уже разгрузиться успевали: водка много где нужна… Но тут уже не проверишь — сейчас, по крайней мере.
— А у него вроде жена была, у Боталова? — спросил я, наполняя уже только лафитник Пашкина. Тот разговором увлекся и даже не заметил того, что я пью мало и уже третий тост мусолю одну и ту же порцию. А может, заметил и этому тихо радовался, потому что ему же больше останется.
— Была, ага, — кивнул он, протягивая руку за рюмкой. — Такая девка… ну… — показал он руками, какая. — Хорошая, в общем. К ней потом многие подкатываться пытались.
— А сейчас она где?
— А вот не знаю, не скажу, — развел руками Пашкин. — Как Васька Боталов исчез, так и она приходить перестала. Была раза три, наверное, насчет поисков справлялась, а потом все.
— А работала она где?
— Работала? — озадачился Пашкин, даже в затылке почесал. — Работала… работала… помнил ведь, прости господи, помнил… Черт, прямо в голове крутится, а вот не вспоминается…
Я услужливо налил ему еще, он кивнул благодарно, замахнул дозу.
— Сейчас, посиди чуток, спрошу, — сказал он, поднявшись из-за стола.
Несмотря на то что Пашкин почти всю бутылку употребил, шел он твердо, демонстрируя стойкость, достойную должности. Отсутствовал недолго — минут пять всего. Распахнулась дверь, впустив в теплоту конторского флигеля порыв холодного и мокрого ветра, а затем захлопнулась, вновь отсекая путь непогоде.
— Напомнили ребята, — сказал он прямо с порога. — В хинкальной она работала, а может, и сейчас работает, у грузина этого, буфетчицей — Валей зовут.
Мне сразу вспомнилась Ира, та самая, что вчера разливала нам пиво в «Деловом клубе». Вот ее я хорошо помнил по хинкальной, а Валя… мне кажется, что никакой Вали там сейчас нет, не работает там Валя. Ну да ладно, все какая-то ниточка. Вот Ира, например, эту Валю может знать.
Распрощаться с Пашкиным получилось не сразу: у него душа жаждала продолжения банкета. Спас меня какой-то высокий и тощий дядька с задумчивыми глазами, который, как он сказал, заглянул «на огонек». Пашкин обрадовался, представил его «Колюней — механиком от Бога», после чего усадил Колюню за стол и достал непочатую бутылку из пакета. А я выскользнул за дверь.
Так… что дальше делать? С Ирой идти беседовать, на обаяние бить, про Валю выспрашивать? Или с Шалвой сперва побеседовать, порасспросить? Это умнее, на мой взгляд, это правильно будет.
«Тазик» вновь завелся — звук моторчика звонким эхом отразился от стен. Шустрая машина, увернувшись от ехавшего навстречу грузовика, выкатилась в ворота, лихо проскочив по большой луже и подняв огромные фонтаны воды. Заодно и под тент залетело немало: пришлось рукавом утираться, грязно при этом ругаясь.
Темнело — в это время года сумерки чуть не после обеда наступают. На домах начали зажигаться фонари, быстро, один за другим: на электричестве и освещении здесь никто не экономил — все равно в финале такая экономия дороже выйдет. Люди на улице начали заметно жаться к кругам света, да и вообще поток пешеходов быстро редел. Тех, кто с работы, машинами развезут, «пепелацами», а те, кто просто так, уже куда-нибудь под крышу нырнули или поближе к свету и людям жмутся.
Дождь заметно ослаб, но, как мне показалось, стало холоднее. Не зима ли начинается все же? Пора уже, пора. Навстречу проехал большой додж «Олл Карри» Беленко — начальника Горсвета, моего официального самого главного начальника. Он свернул в сторону набережной, к «Беверли-Хиллз» поехал — туда, где все городское начальство живет. Следом проскочил по улице серенький «кюбельваген» с запаской на покатом передке, в котором за рулем сидел Антонов — заместитель Беленко и по факту настоящий оперативный руководитель Горсвета. Его машина поехала дальше, не сворачивая к реке, из чего я заключил, что Антонов, наверное, до того уровня начальственного не дорос, чтобы в «Беверли-Хиллз» жить: рангом не вышел.
Вывеска шашлычной «Телави» равномерно мигала — Шалва Абуладзе полагал, что так она больше внимания привлекает. Хотя шашлычную и без того весь город знал, и если кто в нее шел, то вполне целенаправленно: праздношатающиеся в нее редко заглядывали. Припарковав «тазик» между развозной полуторкой с рекламой «трактиров Абуладзе» и переделанным в пикап легковым опелем с надписью «Пиво с доставкой» на борту, я выбрался из машины, привычно чертыхнувшись из-за неудобства такого действия, огляделся вокруг внимательно и быстро проскользнул в дверь ресторана. Пахнуло теплом, запахом жарящегося мяса, навалилось привычным трактирным шумом, а по тутошним реалиям еще и чувство безопасности добавляется.
Шалва заметно удивился, увидев меня одного, а еще больше удивился тогда, когда я уселся не за стол, а за столик.
— Шалва, а здесь у тебя пиво-то есть?
— Хо! Как не быть, а? — даже возмутился он. — Не хватает даже — люди заказывать начали, сегодня вторая доставка уже, — кивнул он в сторону входа, и я вспомнил про стоящий на улице опель. — А ты что, специально из-за пива пришел?
— Не, я по делу, поговорить надо, а пивка уже до кучи.
Подумал при этом, что на выпитую водку оно как бы и не очень кстати, но потом решил, что после пары рюмок катастрофы не случится. Шалва между тем наполнил кружку и выставил ее передо мной, сказав:
— Угощайся.
— Спасибо, — кивнул я и поднял кружку вроде как в знак приветствия. — Шалва, а ты вот что скажи мне… у тебя раньше в хинкальной такая Валя работала буфетчицей?
— Валя? — вроде как удивился он вопросу. — Валя работала, до тебя еще, а ты зачем интересуешься?
— Она же за Боталовым была замужем, так? Шкипером? — уточнил я.
— Верно, — кивнул Шалва. — Но не замужем, а… ра квия… жили вместе, в общем. Так тебе зачем знать? — опять взялся он настаивать.
— Тут такое дело, — начал я на ходу сочинять версию, — ну ты в курсе, что Боталов вместе с баржой пропал семь месяцев назад, так?
— Хо, знаю, — сказал он, явно ожидая от меня объяснения.
— А мы в рейде были и вроде как наткнулись на их следы. А может, и не их. А может, и не следы. По-хорошему, надо бы с ней поговорить, расспросить кое о чем, уточнить, но вот так с ходу подкатываться не хочется. Может, она только успокоилась, а что мы нашли — так и вовсе ни при чем, а будет одно расстройство. Да и по-любому не знаю я, где ее искать, вот к тебе и пришел.
— А-а… — солидно кивнул Шалва в знак понимания. — Искать не знаю где, она, слышал, переехала, а ты же Иру знаешь, да? Она с ней дружила, та знать может.
— Вот и хочу у тебя чуть-чуть заранее выспросить, — сказал я, отпив еще пива. — Она как, Валя в смысле, убивалась сильно после того, как Боталов пропал?
Шалва задумался, потом плеснул себе пива в небольшой стаканчик, но пить не стал, так и крутил стакан в руке.
— На неделю отпуск взяла, потом снова на работу вышла. Сильно расстроена не была… нет, знаешь, не была.
О чем это говорит? Да ни о чем. Если она Боталову не жена, а так, сожительница, то и отношения у них могли быть какими угодно. Пропал — да и черт с ним, помер Трофим — да и хрен бы с ним, другого найдет. Такие отношения без всякой любви сплошь и рядом строятся. Кстати…
— А сейчас у нее другой кто-то — или она одна?
— Вроде встречается с кем-то, заходил к ней один в хинкальную… а больше ничего и не скажу, — развел он толстыми волосатыми руками. — Врать не хочу, а знать не знаю.
— Хорошо, спасибо, — кивнул я. — По крайней мере, знаю, что поговорить с ней можно будет, раз она горем не убитая.
— Не убитая, поговори, — сказал Шалва уверенно, а потом, помолчав, добавил: — Она, если честно, даже когда ее сожитель здесь был, вела себя… ра квия… свободно вела, да. Вахтангу любезности оказывала, да. Когда тот пропал, она все равно оказывала. Но это между нами, да?
— Могила, — сделал я решительный жест рукой, призванный подчеркнуть мою решительность в сохранении чужой интимной тайны. Оно того и стоило, наверное: ведь Вахо сюда с женой провалился. Да и Шалва, кажется, тоже.
— Шалва, а Ира кому оказывает?
— Что оказывает? — растерялся тот.
— Ну эти, любезности.
— А-а, что ты такое спрашиваешь? — даже покраснел он малость.
— Да ничего и не спрашиваю, в сущности, — вроде как дал я задний ход.
— Э, так давай, — наклонился Шалва ко мне и еще по сторонам глянул, чтобы никто его откровений не подслушал: — Ира мне любезности оказывает, поэтому в гостиницу перевел. У нее там номер, служебный вроде как, она там живет теперь даже. Я устаю, работы много, отдохнуть хочется, так?
— Так, наверное, — кивнул я. — Лишь бы на здоровье.
Последнее замечание Шалве почему-то польстило, и он расплылся в довольной улыбке. Пиво я до конца допивать не стал, а гостеприимный хозяин от денег за него отказался — просто отмахнулся. Ну спасибо, раз так. А я, чтобы времени не терять, покатил сразу в «Деловой клуб», то есть в гостиницу, в которой теперь работала буфетчица Ира, подруга вполне утешной сожительницы пропавшего шкипера.
Стало еще холоднее, а когда я выбрался из машины, лужица под ногами вроде бы даже хрустнула тонким ледком. На входе меня остановили — охранник был новый, крупный молодой блондин в черной рубашке. Он вежливо попросил мое удостоверение личности, полистал записную книжку, лежавшую на конторке, и после того как нашел в ней мою фамилию, превратился в саму любезность и предложил пройти туда, куда мне хотелось пройти.
Если в прошлый раз в зале было всего двое, а потом и вовсе одни мы остались, то сегодня здесь сидело человек шесть. Некий прогресс налицо, как мне кажется. И судя по отсутствию верхней одежды, все приезжие, постояльцы гостиницы. Ни у одной из двух занятых кабинок пальто с куртками не висели.
Я в кабинку усаживаться не стал, а направился прямо к стойке, откуда мне гостеприимно и, кажется, даже искренне, улыбалась Ира.
Была она невысокой, полноватой, белокожей, очень светловолосой блондинкой, при этом ее тонкие волосы завивались в шелковистые кудряшки на эдакий невинно-овечий манер. Фигуристая, с пышной грудью и толстоватым задом, но вполне тонкая в талии, лицо вроде и простенькое, но очень приятное — носик кругленький курносый, ямочки на щеках, губы полные, зубы белые. Глаза… глаза немного подводили: больно глуповаты были, но если их воспринимать не как зеркало души, а просто как деталь экстерьера, как пуговицы на кофточке, например, то с ними тоже все нормально было — голубенькие, блестящие, ресницы часто хлопают, что уже лучше пуговиц. Почему-то легко представилось, как она на кухне Шалве «любезности оказывает».
— Привет, — поздоровался я и уселся на табурет перед ней, отчего Ира как-то подтянулась и заулыбалась шире.
— Ой, кого не ждала вот так, одного, — как-то растягивая слова, сказала она, при этом ловко выдергивая чистую кружку из-под стойки. — Пивка?
— Ага, пивка, — подтвердил я ее догадку.
Она ловко наполнила кружку почти без пены, выставила передо мной, заодно добавив тарелочку маленьких соленых ржаных сухариков.
— Так что один пришел-то? — встала она передо мной, чуть наклонившись вперед.
Одета она было во что-то псевдонемецкое, фольклорное такое, с крахмальным передником и большим декольте, поэтому такая ее поза предоставила мне прекрасный обзор ее белоснежных достоинств.
— А поговорить с тобой хочу, — сказал я честно и добавил, отсалютовав кружкой: — Твое здоровье!
— Ой, да спасибо, — вдруг застеснялась она или сделала вид, что застеснялась.
— Да не за что. Ир, а ты с Валей, что с тобой раньше работала, отношения поддерживаешь?
Она немного растерялась — явно такого вопроса не ожидала, — но потом сказала:
— С Деминой? — уточнила она и, увидев, что я кивнул, хоть понятия не имел, как ее фамилия, сказала: — Ну да, поддерживаю. Подруги мы с ней. А что, понравилась?
— Ну как тебе сказать… — Я чуть выдержал драматическую паузу, заполнив ее добрым глотком из кружки. — Я ее и не видел вообще-то.
— А че тогда?
При этом лицо Иры выразило крайнюю степень удивления.

* * *

— Даже не планируй ничего со мной совместного, — сказала Настя, собирая в небольшую сумку какие-то вещи. — Дождь прошел, заморозки, так что работы у меня будет столько, что… сам понимаешь. Кстати, если до вечера не вернетесь — вылечу в Порфирьевск, понял? Так что поосторожней.
— Да мы всегда… сама знаешь. — Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и пытался выбрать между здоровым сном и чтением книги на этот самый сон грядущий.
— Ага, знаю. Я предупредила, в общем, а вы потом будете топливо с ресурсом компенсировать. Кстати, я на тебя и на аэродроме рассчитываю — ты же все равно бездельничаешь.
— С чего это? — возмутился я. — Я тут чисто комиссар Мегрэ, хожу под дождем, в плаще и шляпе, на каждом углу по рюмашке принимаю, расследую… всякое, а ты вот как, даже не оценила.
— Пока, насколько я поняла, ты к Шалвиной любовнице на свиданку напросился — чего же тут ценить? И рюмашки оценила, вон от тебя пивом как прет. Так рюмашки или кружки были?
— Кружки, — ответил я и добавил: — Пиво всегда кружками пьют, если ты не в курсе.
Про водку с Пашкиным я решил все же не распространяться.
— А поживешь с тобой — в курсе всего будешь, — отрезала она. — Ты как с утра вставать будешь?
— Да ладно! — возмутился я даже. — Выпил-то всего ничего, никакого похмелья не запланировано.
— Ну-ну. А храпеть будешь — пойдешь спать в душ.
— А ты раньше меня усни — и ничего слышать не будешь.
— Только и остается, — вздохнула она. — Ладно, что узнал, говори.
Узнал я немного за сегодня, так что рассказ много времени не занял. Настя выслушала молча, потом сказала:
— Я бы на твоем месте с Федькой вдвоем этим занималась. Так, на всякий случай. Меня же ты все равно не возьмешь, так?
— Пока стрелять как следует не научишься — не возьму, — ответил я не то чтобы честно, а скорее с подковыркой. Стреляла Настя куда хуже, чем самолет водила, и при этом тренироваться не желала, несмотря на все мои уверения в том, что это ей никак бы не помешало. Хотя бы исходя из вероятности того, что какая-нибудь тварь из темноты кинется. Не то чтобы плохо, но все же куда лучше можно научиться, причем быстро.
— Вот пристал… некогда мне.
— Давай так, — приподнялся я на локте. — Меняю тренировку в стрельбе на занятия с самолетом. Ты постреляла — я полетал.
— Нет, так нельзя! — аж подскочила она. — Мне помощник нужен, на которого рассчитывать можно.
— А мне… напарник, да. На которого рассчитывать можно. Хотя бы в том, что этот напарник с перепугу мне в задницу не стрельнет, — парировал я.
Она засопела, как всегда делает, когда злится, но что сказать не знает. Потом буркнула:
— Ладно, вернешься — поговорим.
— Угу, — кивнул я. — Да, вот еще что… ты мне любезность не окажешь?
— Что? — повернулась она ко мне с недоумением.

* * *

Дождь закончился, и судя по заметно прояснившемуся небу — окончательно. Не то чтобы ясно стало, но тучи поднялись намного выше, а вместо воды с неба сыпалась белая сухая крупа, скапливающаяся в замерзших за ночь ямках в грязи белыми узорами. Ветер стал уже по-настоящему холодным, просто ледяным. Осень уступила место зиме, и та стремительно вступала в свои права. И похоже, что стадию «снег с дождем» местная природа решила пропустить.
Выехали мы привычно затемно, что и немудрено, и первые признаки рассвета застали нас уже за Кликушином, на полпути к Порфирьевску, на пустынной дороге, ведущей через бесконечное грязное и заросшее сухими теперь сорняками поле. Снежная крупа здесь выглядела вполне полноценной поземкой, а ветер был таким сильным и порывистым, что ощутимо раскачивал совсем не легкий грузовик, налетая на него с яростью взбесившейся собачьей своры, норовя протиснуться через щели в кабину и выдуть из нее все тепло.
— Теперь река встанет, — нарушил затянувшееся молчание Федька. — Если они чо спрятали в порту или там, на пристани в Красношахтинске, до весны уже не дотянешься.
— Ну если вопрос так принципиально ставить, то в нормальном скафандре и шлеме-«трехболтовке» дотянуться можно, — возразил я. — По любой погоде и в любое время года — знать бы куда и зачем.
— А что, у тебя скафандр на примете есть? — хмыкнул он скептически и закурил очередную папиросу, заставив меня выразительно вздохнуть. Правда, его это ничуть не тронуло, хоть обвздыхайся.
— Ивану можно задачу поставить, а он к Милославскому сбегает. А тот уже все добудет.
— Ну если так… Только тогда Милославский весь навар сам и соберет, с нами не поделится. Мне-то и здесь нормально, а ты хрена своего выхода найдешь, — высказал вполне здравую мысль Федька.
— Тоже верно.
Вновь замолчали. В кабине ощутимо потряхивало, но я при этом все норовил задремать, а лежащий на коленях немецкий автомат постоянно норовил соскользнуть и свалиться на пол.
— Чо, не выспался? — спросил Федька.
— Не-а, не спалось чего-то.
И выпитое вчера здесь вовсе ни при чем: мысли спать не давали. В голове как колеса игрального автомата крутились мысли, собираясь в самые невероятные комбинации. Надо было отдохнуть — так черта с два: мозг занялся пережевыванием полученной за последние дни информации. И ладно бы до чего путевого додумался, так ведь нет, никакие гениальные мысли и идеи меня так и не посетили. Зато теперь зеваю так, что рискую челюсть вывихнуть. И Федьку зевотой заражаю. Он как увидит, что я зевнул, так и сам через несколько секунд повторяет.
— Гля, волки, — показал Федька на цепочку серых теней, бегущих по полю у самой кромки серого, облетевшего леса. — Тут вроде как за своих, живые, не твари какие-нибудь.
— Это точно — все лучше, чем «пионеры» какие-нибудь, — согласился я.
Стая вскоре скрылась в роще, смотреть стало не на что, кроме редких ворон, время от времени пролетавших над полями. Затем и они исчезли, Тьма была уже близко.
— Такое ощущение, что никогда к этому не привыкну, — сказал я. — В смысле, на Тьму смотреть каждый раз страшно. Ты вот как на этот счет?
— Такая же хрень, — сказал Федька, глубоко затянувшись и задымив всю кабину. — Сколько ни гляжу, а все поджилки трясутся. Это у всех так. Слышал теорию, что она как-то страх вокруг себя распространяет, так что это не потому, что она с виду такая страшная. Ну как этот, блин, инфразвук.
— Может, и так.
— Кстати, что Ира-то тебе рассказала?
— Ира? — переспросил я. — Ира рассказала, что эта самая Валя нашла себе нового жениха уже через неделю — какого-то Николая, вроде даже в Администрации работает.
— Кем? — заинтересовался Федька.
— Да кем-то так, чиновник для поручений или что-то подобное, — вспомнил, что рассказала мне вчера буфетчица. — Удачно, говорит, пристроилась. А сейчас его перевели временно в Захолмье, ну и она вместе с ним уехала. Так что месяца четыре они не общались.
— А где живет, знает?
— Дала наводку вроде, посмотрим. И она там в гостинице сейчас администратором или кем-то вроде. Кавалер и устроил, похоже.
— А по Боталову что?
— Ира особо не в курсе — знает только, что Валя ему рога пририсовывала часто, но аккуратно, до самого конца не попалась, пока тот не пропал.
— А новому кавалеру?
— Да тоже уже вроде бы успела… — Я в очередной раз открыл ветровичок, чтобы запустить в кабину больше воздуха, пусть и холодного, а то скоро сквозь табачный дым тут ничего видно не будет. — Она, насколько я понял, из породы «ищущих», на одном кандидате не останавливается. Жила с Боталовым, но если бы удалось, например, Вахтанга от жены отбить, то она бы к нему соскочила, хоть Боталов и молодой, а Вахтанг в возрасте и с пузом. Но… сам понимаешь, зато в городе фигура. И с этим, новым, все то же самое.
— По-любому надо будет в Захолмье сгонять, побеседовать, — заключил Федька.
— Ага, завтра и метнемся. С Ромой разберемся сегодня, все дела закроем — и дернем. Так, вон ворота, теперь давай повнимательней, — показал я на распахнутые ворота складского двора при железнодорожной станции Порфирьевска.
У цели мы, можно сказать, скоро из безопасности автомобильной кабины придется вылезать.
Опель втиснулся в ворота, затем поехал меж двух длинных складских корпусов из грязного бурого кирпича, звук работающего двигателя отразился от стен и вернулся к нам, сделавшись очень громким, почти оглушительным. Это пугало, хотя на самом деле со стороны нашу машину расслышать было теперь, наоборот, сложнее.
Впрочем, твари Тьмы руководствовались не слухом и не обонянием, а каким-то совсем другим чувством. То, что они чуяли человека, — в этом никакого сомнения нет, но вот как именно — никто и не понял пока. В брошюрке Милославского было лишь написано, что твари гарантированно чувствуют кровь, как акулы. Если кто-то в группе людей ранен, например, то атакуют всегда его. Это здесь уже за аксиому полагается.
— Так… на месте… — пробормотал Федька, пригнувшись к рулю и пытаясь осмотреть крыши складов.
— Ага… я на подножку вылезу, — сказал я, аккуратно распахивая дверцу.
Снаружи было тихо — в преддверии Тьмы ветер уже привычно стих. Просто было серо, сумрачно, страшно, в голове шумело, и вновь это монотонное назойливое бормотание словно вгрызлось в мозг, путая мысли и рассеивая внимание. Нет, по воде куда проще было — жаль, что сюда никакая речушка не подходит.
Так после нас сюда никто и не заглядывал — все осталось, как мы бросили. Вон и «кюбель» в боксе, его сейчас забрать попытаемся, вон и второй «шнауцер» с открытой кабиной. Ох, офигею я его вести сейчас, как бы тепло одет ни был. Что за манера тогда была машины без нормальных кабин делать? Трудно, что ли? Или глобального потепления ждали?
— Федь, кстати, надо бы еще и на стоянку глянуть, — вдруг выказал я неожиданно пришедшую в голову мысль, когда опель остановился. — Раз уж тут временная аномалия, а ты осматривал то, что там стоит, давно уже, то, может, есть смысл?
Кроме ряда боксов на станции была немалая стоянка с трофейной техникой. Когда-то давно, до моего еще появления в этом мире, Федька с прошлым партнером осмотрел там машины и пришел к выводу, что стояние, пусть даже под брезентом, на открытом воздухе на пользу им явно не пошло. Но тогда он не знал главного — то есть того, что время на границе Тьмы движется в противоположном направлении. Это нам позже на Ферме подсказали, да и сами мы одну странность заметили: те машины, что мы забрали в прошлом рейде, оказались в лучшем состоянии, чем те, что когда-то Федька забирал. Так что…
— А чо… давай глянем по-быстрому, там вообще было что брать! — оживился он. — Там вообще наборчик-то хороший был.
«Блиц» завернул за угол складского корпуса и оказался как раз на той самой стоянке. Да, много тут всего, много.

* * *

Я оказался прав: перевернутое время действовало, как ему и подобает. Почти сразу мы подобрали «на вывоз» такой же опель, как и у Федьки. Такие городу нужнее всего, так что его в Горимуществе с руками оторвут. «Кюбеля» из бокса забрали, посадив на жесткую сцепку к машине Федьки, а потом нашли еще один, покрашенный почему-то в пустынные цвета, но с полноценным тентом, который прицепили ко второму грузовику, соорудив жесткую сцепку сами, из железного гнутого прута и проволоки.
Машины не заводились сразу, новый «блиц» пришлось таскать на тросе за старым минут десять, пока он завелся. Но завелся все же, а «кюбели» мы так и оставили не заведенными до безопасного места: все равно на буксире поедут.
Это описывать коротко, а умаялись мы так, что язык на плечо вываливался. Все машины стояли без колес, все пришлось «обувать» заново, вывозя «скаты» со склада. Спешили, боялись, дергались, полноценно мог работать только один, второй больше по сторонам оглядывался. Когда грузили аккумуляторы, которых на складе тоже немалый запас был, я застрелил какую-то невиданную доселе тварь, по силуэту похожую на горбатого человека. Тварь появилась из-за угла, замерла на секунду, но так вышло, что у меня как раз в эту сторону ствол автомата был направлен, так что она сразу словила четыре коротких очереди, сваливших ее с ног.
Потом появилась стайка призраков, крутившихся пока высоко, но действовавших на нервы до предела. Без очков мы, правда, не работали, а главная опасность призрака как раз в том, что он атакует через глаза, но есть же еще опасности и не главные. И когда вся стая опустилась вниз и просто пронеслась мимо нас, я узнал, чем это еще может грозить: страшно было так, что я чуть в штаны не навалил, а заодно ссадил палец колесным ключом. Показалась кровь, и Федька сразу засуетился, потребовав бросать погрузку аккумуляторов и валить отсюда немедленно. Что мы и сделали.
Я вскарабкался в кабину грузовика, убедился, что все окна закрыты, и пристроился в кильватер второму «блицу», за которым, такой крошечный на его фоне, тащился немецкий военный внедорожник.
К нашему великому облегчению, «гончих» на этот раз не было. Вот от них мы в прошлый раз настоящего страху натерпелись, а сегодня так, ерунда была, можно сказать. Хотя только сейчас я окончательно понял, почему мы тогда с Настей на самолете так старательно от этих призраков убегали. Вблизи они такую панику вызывают, что Настя просто не смогла бы машину вести, мы бы в землю воткнулись.
Опель, который я вел, хрипел, чадил, мотор сбоил время от времени то на один цилиндр, то на другой, но постепенно все выправилось, машина пошла ровнее, и мотор заработал как надо. Веса «кюбельвагена» она даже не ощущала, похоже; руль, разрабатываясь, крутился все легче и плавнее, и когда впереди показалась окраина безлюдного Кликушина, я окончательно почувствовал себя в безопасности.
Там мы впервые остановились проверить груз и технику.
— Вов, предлагаю пока второго «кюбеля» не сдавать, — сказал Федька, оглядев машины.
— А чего? — немного удивился я. Федька вообще-то был склонен весь товар сразу в наличные превращать, а те в карман уминать, — а тут вот так.
— Да как те сказать, — чуть задумался он. — Мало легковушек толковых. Ты же сам видишь. На станции четыре десятка машин, из них только три легковых было. Кто знает? Вот одного «кюбеля» Роме продадим — и будет нам за это его вечное расположение. А потом, глядишь, еще кто захочет — а у нас уже и нет. А цена городская на него… ну, блин, тыщ пять дадут, так? Деньги, конечно, но мы с «блица» три по столько возьмем, наверное. Может, придержим?
— Да без проблем, — признал я резонность его доводов. — А где и как?
— А мы его сегодня за городом заныкаем, брезентом накроем, а завтра, например, оттащим в Сальцево и к Сергею на хранение поставим. Там это недорого.
— Согласен.
Все верно он рассудил, при таком дефиците легковушек лучше «представительского подарка» и не придумать. Так и сделаем.
Один «кюбельваген» спрятали на заброшенной МТС в десяти километрах от города. Загнали за пустующий кирпичный гараж, накрыли брезентом, обвязали аккуратненько, чтобы тент ветром не сдуло, — ничего, постоит денек-другой, никто его не найдет. Зато никаких записей про въезд в город не будет, равно как и излишнего интереса. А затем сразу поехали на Крупу, где Федька побежал в здание Администрации, а я остался у машин.
Стало еще холоднее — хорошо, что оделся правильно, практически по-зимнему. Курильщиков на крыльце уже не было: погодой вымело, где-то на лестницах дымят. Крупа сыпала все гуще. Если с подмерзших мостовых ее еще как-то сдувало порывистым ветром, сбивая в быстрые и короткие белые вихри, то у стен домов и просто под кустами намело уже изрядно, все побелело.
Федька вышел из здания минут через пять, явно разочарованный.
— Чего?
— Да болеет Рома, блин, — ответил он, недовольный. — Думал сегодня все закончить, а тут…
— А завтра будет?
— Да хрен его знает, — пожал он плечами. — По-хорошему, заехать бы надо, спросить.
— Давай заедем. Адрес знаешь?
— Знаю, он в Больничном переулке живет, рядом с госпиталем.
Поехали не сразу — сначала завели с толкача второй «кюбель», покатав кругами по площади. Как и ожидали, машина завелась, прочихалась, затем моторчик зажужжал ровно.
— На ней и поедем давай, — сказал Федька, втискиваясь на пассажирское сиденье. — Опеля потом перегоним, а пока эта пусть покатается.
— А машину не разгрузят? — обеспокоился я.
— Не, я с караулом договорился, полтешок сунул — она у них прямо под окном стоит.
«Кюбель» бежал резво, даже резвее моего «тазика», за счет заднего привода, наверное. При этом на ходу он мне понравился — и управляется легко, и через еще не замерзшие лужи запросто переезжает. Ну да, говорят, что по проходимости он как «виллис», даром что без заднего привода, а только за счет веса и того, что мотор над ведущей осью: и передний мост не закапывается, и задний не проскальзывает где не надо.
А еще понравилось то, что в него как в обычную машину садишься. То есть дверь открыл — да и сел, а не как в «швимваген»: в тот разве что летом удобно, наверное. А так, каждый раз тент поднимая или подлезая сбоку, согнувшись в три погибели, — нет, там все не так.
По теплу «кюбель» ничуть не лучше «швима», такая же жестянка без всякой изоляции, просто штампованные борта и дверцы, но хоть от ветра прикроет, дверцы цельные, с окошками в брезенте на легком каркасе. Но промерзать будет насквозь, — а если изоляцию сделать, то, наверное, маленький моторчик и веса ее не потянет. А может, и потянет.
А так в остальном одно и то же — недаром эти две машины ближайшие родственники. И все органы управления, и брезентовые каркасные сиденья, и даже звук от них одинаковый.
Пока Федька бегал домой к Роме, я катался вокруг квартала, продолжая заряжать батарею. Потом Федька, явно дождавшись моего очередного проезда мимо, выскочил на крыльцо, и я запустил его в машину.
— Завтра после обеда он придет, — известил Федька о результатах своего похода. — С утра у них что-то вроде учебы, а потом у себя будет. Да и не болеет он ни хрена, так, дома отсиживается: на работу ему лениво по холоду.
— Ну хоть завтра придет.
Повозиться еще пришлось. Новый «блиц» перегнали на охраняемую стоянку на Каляева, к рынку — там у них с этим делом все строго, торговцы товар прямо на машинах там хранят, — потом вернулись обратно и перегнали туда же машину Федьки: с грузом аккумуляторов он побоялся ее возле общежития оставлять. Так что и домой его везти тоже мне пришлось.

* * *

Настю на аэродром я отвез еще до рассвета — работы у них и вправду было, как она и предсказывала, через край. Пока дожди лили, дела накапливались, а теперь надо было срочно все их расталкивать. Погода не то чтобы до конца летной была — и ветер резкий, и осадки, но все не как раньше, так что летали.
Мы же с Федькой решили, раз до середины дня время есть, сгонять в Захолмье, поглядеть на ту самую Валю, что умела «оказать любезность» шеф-повару Вахтангу. Хотел я сначала взять «на пробу» для этой поездки «кюбель», но потом решил не рисковать — он на продажу, мало ли что… Так что ездили мы сегодня на «тазике».
До Захолмья было километров двадцать пять по относительно приличному укатанному грейдеру. И дорога была не пустынной — грузовики по ней катались, и параллельно с ней железка тянулась, на которой я заметил ремонтный состав и кучу мужиков в спецовках.
— Поезд хотят пустить, узкоколейку, — пояснил Федька, показав на них. — Тогда вообще благодать будет. Она тут была, но вроде как состояние хреновое, вот и перекладывают заново.
— А чего, неплохо было бы, — кивнул я. — Как рейсы по расписанию появятся, так все, считай, что прямая связь. А ты раньше в Захолмье бывал?
— Да тыщу раз, — ответил Федька, попутно пытаясь прикурить папиросу. Прорывающийся под тент ветер никак не давал ему этого сделать, задувая спички в ладонях, а я наблюдал за его мучениями с откровенным удовольствием.
— И как там? Что там есть?
— Ну… как Красношахтинск примерно. Там лесопилка и лесозаготовки. Будет железка — с вывозом проще станет. А так что есть? Гостиница есть, пара кабаков… да и все, больше и нет ни хрена. А что тебе нужно?
— Без понятия, — пожал я плечами, — просто так поинтересовался.
— А…
Пока ехали, заметно продрогли. На ногах хоть и ботинки на меху, но все равно холод прошел. И руки на руле закоченели, и лицо замерзло. Надо было шерстяной подшлемник прихватить, который в маску раскатывается. Но прощелкал, не начал еще «по-зимнему» мыслить, а пора уже.
Захолмье и вправду больше всего Красношахтинск напомнило. Такие же двухэтажные дома в центре, в большинстве своем деревянные на каменных фундаментах, окраины частным сектором застроены. Заброшенного и нет ничего вроде как, поэтому периметр вокруг городка простенький — проволока, да и все. Везде спокойней живется, только в Углегорске такие безобразия, похоже.
На улицах не сказать чтобы оживленно было, все же рабочий день, но и не пусто. Маленький базарчик раскинулся прямо на центральной площади городка, огороженный деревянным забором. Там же, на площади, было здание местной администрации — копия красношахтинского НКВД, по которому мы шарились, и гостиница «Дом колхозника», в которой, судя по полученной от Иры информации, эта самая Валя и должна была работать. Впрочем, сейчас странноприимный дом именовался отелем «Золотая роща» и был в собственности кого-то из Углегорска, как мне Федька сказал. И не Шалвы, как я было сперва подумал.
— В гостинице ресторан есть, он вроде как приличный, — продолжил процесс просвещения Федька. — А вон там видишь, за рынком? Трактир «Зорька», так? Так там что водку разбавляют, что кормят дерьмом, что драки каждый день. Там вся лесопилка и все лесорубы гуляют.
Я приткнул «тазик» возле самого крыльца «отеля», мы вышли из машины, огляделись, но ничего угрожающего не увидели. А потом вместе направились в гостиницу.
Демину я опознал сразу, даже до того, как прочитал табличку «В. С. Демин. Администратор», стоящую перед ней на столе. Валя была рыжей, по-настоящему рыжей — огненной такой, хоть прикуривай от волос, убранных сейчас в узел на затылке. А еще она была круглолицей, белокожей, зеленоглазой, крупной, грудастой, задастой — в общем, в чем-то даже копией своей подруги Иры, разве что заметно повыше той. Я даже подумал сразу, что когда люди долго общаются, то у них и вкусы становятся схожими. Это я про Шалву с Вахо, если что. Но вообще симпатичная баба, и даже глаза не такие глупые, как у Иры.
— Вы на постой? — задала она нам вопрос вместо приветствия.
— Нет, мы пообщаться, — заулыбался я. — С вами, если не возражаете.
Она вроде как тоже заулыбалась и тоже, как и Ира, белозубо и ярко, но глаза выглядели настороженными.
— А вы откуда будете? — спросила она.
Характерная деталь: «откуда» вместо «кто». Не суть важно, кто ты — важно, кого представляешь.
— Да мы из научного департамента, — ответил я, решив представиться максимально невинно. — Из полевой экспедиции, Тьму изучаем и все такое.
— Да? — вскинула она брови. На этот раз в голосе прозвучало удивление. — А ко мне вас что привело?
— Друг ваш бывший, шкипер Боталов, — решил я не ходить вокруг да около.
— Вот как, — теперь уже заметно удивилась она, а заодно как-то настороженно осмотрелась, словно ожидая, что нас могут подслушать. — Вот уж не думала…
— А можем мы где-то… более приватно побеседовать?
— Да, можем, конечно, — вроде даже обрадовалась она такому предложению. — Я сейчас.
Она сняла трубку с большого эбонитового телефона, набрала две цифры, потом попросила кого-то ее подменить. Через пару минут из коридора показалась средних лет женщина маленького роста, с седоватыми волосами, затянутыми косынкой, и одетая в хозяйственный синий халат.
— Пошли, — позвала нас Валя, встав из-за стола.
Она повела нас по недлинному, но довольно темному коридору, виляя упитанным задом, чем заметно привлекла внимание Федьки, смотревшего на нее с уже явной задумчивостью. Толкнула дверь, пропуская нас в узкий, как пенал, кабинетик с одним письменным столом, стеклянным шкафом и длинным серым диваном вдоль стены.
— Садитесь, — указала она на диван, а сама же уселась за стол. — Так что по поводу Боталова знать хотите?
— А хоть что-нибудь, — улыбнулся я максимально обаятельно, после чего выложил практически правдивую историю про найденного «Карася», не упоминая, правда, места. — Хотя бы знать, кто там с ним быть мог, с кем он еще ушел.
— А нашли там кого-нибудь? — спросила она настороженно, волнуясь, кажется, больше о том, что сейчас дверь распахнется и в нее войдет бывший сожитель, раскинув руки с криком: «Дорогая, я вернулся! Мы снова будем вместе!»
— Нет, только баржу нашли, — решил я не упоминать труп Лошакова. Тем более что он все равно от баржи далеко был найден.
— Ну так с этими, Серых и Валиевым, с кем же еще, — уверенно сказала она. — На них он и работал.
Фамилия Валиев для меня была в схеме новой, поэтому я ее пока просто карандашом в блокнотик записал, но сказал при этом:
— Что на них работал — это понятно. Мне бы весь экипаж пока пофамильно определить, кто там кто. Вот такой Лошаков Иван Алексеевич вам знаком? Шестьдесят второго года рождения.
— Знаком, понятное дело, только он у них этим был… ну… — Она чуть задумалась, потом сказала: — Ну который чинит все.
— Механик? — предположил Федька.
— Вот так, да. Наверное, механик, — закивала Валя. — Помню я его.
— А про него что рассказать можете? Где он жил или с кем?
— Да ни с кем, — махнула она рукой с пренебрежением, словно описывая крайне неудачный экземпляр особи мужского пола. — Сам по себе, в Сальцево все в бордель бегал. Там его даже побили как-то — говорят, чуть живым ушел. Вести себя не умел, видать.
— Давно было?
— Да почти перед самой пропажей… за неделю так, — задумавшись и посмотрев в потолок, сказала Валя. — Да, за неделю где-то, — добавила она, уже глянув мне в глаза и вдруг томно заулыбавшись. Похоже даже, что неосознанно, а сугубо по привычке кадрить все, что у нее перед глазами, — так, на всякий случай.
— А жил где, не в курсе?
— Нет, этого не знаю, — замотала она головой так, словно я ее заподозрить в чем худом собирался, например в том, что она к нему от Боталова и Вахтанга в его холостяцкую берлогу бегала — «любезности оказывать», например.
— Не проблема, это мы выясним, — кивнул я, хоть и не очень точно знал, как будем выяснять, после чего задал следующий вопрос: — А с Пашей… Тягуновым Павлом, — вспомнил я фамилию Паши, — как, знакомы были?
— Тягунов? Нет, Тягунова не знала. У них Паша Петров был.
— Петров? А какой из себя?
После короткого диалога выяснилось, что Паша подразумевался один и тот же, только фамилии выходили разными.
— Так с ним как знакомы были? — повторил я вопрос.
— А хорошо знакома, — улыбнулась она, при этом взгляд ее метнулся куда-то к столу, словно даже стесняясь. — Паша мне очень даже нравился, приятный молодой человек.
Мне почему-то подумалось, что Паше какие-то «любезности» тоже были «оказаны». Утверждать не стану, но показалось. Впрочем, я бы на его месте не отказывался: Паша человек свободный, а Валя Демина девка хоть и крупная, но скорее все же красивая.
— А в экипаже он кем был?
— Да кем он мог быть? Этим… он у них вроде как по безопасности главный, Игорь мой говорил. Он же в прошлом то ли в горбезопасности служил, то ли где еще, не знаю.
Вот как… если она ничего не путает, что сомнительно, не такая уж старая история. А со слов Паши выходило, что плавал он с кем-то чуть не палубным матросом, специалистом по швабре и скребку. И про то, чем он занимался до баржи, Паша ни слова не сказал. Все интересней и интересней.
— И на «Карасе» он именно безопасностью занимался? — уточнил Федька, тоже за такой факт зацепившись.
— Ну да, а чем еще? Он же даже, считай, и в экипаже не был, а больше при начальстве, Серых с Валиевым. Я их когда с Игорем видела, так сразу поняла, что Паша главный.
Ага, и как-то, похоже, сделала попытку подняться по социальной лестнице Углегорска через него. «Любезности оказала», но перескочить от Боталова к Паше не получилось. Так, наверное, вышло.
— А когда Игорь в последний этот свой рейс уходил, вы ничего странного не заметили? — задал я ей один из ключевых, на мой взгляд, вопросов. И наткнувшись на ее не очень понимающий взгляд, расшифровал: — Ну… собирался как-то по-другому, тщательнее, например. Или больше вещей взял, или что-то сказал… или что другое. Что-то, чтоб было не как раньше.
Она задумалась, причем старательно, но затем покачала головой:
— Нет, ничего такого. У него набор вещей всегда одинаковый был, я знаю — я же гладила их и у рюкзака выкладывала, а он уже только упаковывал. — Потом, после небольшой паузы, добавила: — И ушел как обычно, ничего нового не делал.
Формулировка последней фразы меня немного озадачила, но потом я сообразил, что шкипер Боталов перед уходом, видать, имел привычку свою привязанность сожительнице демонстрировать. И это она в виду и имела, просто не поняла, что я подразумевал нечто немного другое. Ну да ладно.
— А чем они вообще занимались, вы как думаете?
— Да торговлей, — удивилась вопросу Валя. — Продукты возили и водку. А что?
— Нет, ничего, просто груз, что на борту был, на соответствие проверить хотел, — сказал я, написав в блокноте: «Проверить через Сергея, что возили».
— А, понятно. И что нашли?
— Водку. Немного, — соврал я.
— Вот видите!
— Вижу. А фамилия Скляр вам ничего не говорит? Алевтина Скляр.
— Алевтина? — переспросила она, и у меня даже сердце немного замерло, чтобы «не спугнуть». — А у Паши девушку Алевтиной звали, раньше еще, — сказала она. — Потом разошлись они вроде, я ту не видела. А вот за фамилию не скажу, не слыхала фамилии. Может, и Скляр, а может, и не Скляр.

* * *

В Захолмье задерживаться не стали, сразу после разговора с Валей поехали в Углегорск. Разве что дал Федьке покурить на крыльце — больно уж жаловался он на то, что на ходу не получается.
По дороге все пытались «пережевать» полученную информацию. Информации получилось неожиданно много. Для кого-то, разумеется, она секретом не была, кроме наличия Паши в экипаже, но для нас тут что ни слово, то сюрприз. Хотя бы даже то, что Паша как-то фамилию изменить умудрился. А в Углегорске это не так уж и просто, если в нужные места допуска не иметь и некоторых дверей ногой не открывать. Удостоверения личности у нас ведь по месту работы выписываются, и даже при смене работы запрос на старое место всегда отправляется, эту кухню я уже узнал. Ну и другие методы контроля были, чтобы, значит, «мертвые души» в городе не образовывались.
А вот Паша этот контроль обошел. И так обошел, что его вроде и искали, а вычислить не смогли.
— Федь, кстати, а кто держит всю базу данных по жителям города? У кого вся история целиком — от того момента, как провалился, и до того, как умер, если умер?
— Ну… РОПП только прибывших регистрирует, так? — задумался Федька. — Дальше они уже ему не видны. Отделы кадров… блин, никогда не задумывался, — хмыкнул он. — Отделы кадров, наверное, тоже куда-то все сведения передают. А вот куда?
— А те, кто не работает? Или кто сам на себя, как тот же Мамед?
— Те в Администрации удостоверения получали, в отделе… как он, мать его, называется… — Федька даже по колену стукнул. — Ну да! Отдел людских ресурсов, так и называется. На том же этаже, где и Горимущество, сидят, точно. У них все может быть.
— Может, пожалуй, — согласился я с ним. — Всякие выписки из трудовых и прочее, стаж и все такое. Так… а вот выезд-въезд из города — это горбезопасность?
— Ну может быть. Комендачи официально под ними, им и докладывают, наверное. А может, и нет. В общем, или у Котовского в ведомстве, или у Мокроусова, — назвал он фамилии начальника Горбезопасности и коменданта Углегорска.
— Там наверняка, но нас там не ждут, как мне кажется.
— Ну и на Ферме, говорили же, — добавил Федька. — Анкеты все эти и все такое прочее.
— Ну так не всех же анкетируют всерьез, — возразил я. — Я вон уже на тысячу вопросов ответил, а кому-то на лекции короткие анкеты раздали, да и все.
— Ну как короткие — все под сто вопросов! Или ты не в курсе, что потом или почтой анкеты рассылают, или на работу? Понятно, — махнул он рукой, — все с тобой ясно. Это только тебя так опрашивали, а нас всех, грешных, вот эдак, понял? И ты обратно или почтой отправляешь, или сам заносишь на Крупу, в ящик бросаешь.
— Стоп… получается тогда, что у Милославского самые подробные анкеты, так?
— Ну… по происхождению каждого — да, а по местам работы или, скажем, перемещениям — то уже нет.
— К Ивану идти надо, — только и осталось мне сказать.
— Кстати, ответ на запрос в РОППе готов, — напомнил Федька. — Он еще вчера готов был.
— Вот сейчас и забежим.
В Углегорске были около трех дней, то есть в график уложились. Влетели на Крупу, тормознули. Федька побежал Рому искать, а я пошел в здание напротив.
Наталья Сергеевна, все так же маскирующаяся за клубами папиросного дыма, узнала меня сразу, сказав своим звучным прокуренным голосом:
— Готова твоя справка, забирай, — и толкнула по стойке незапечатанный конверт.
Я открыл его, вытащил заполненный на машинке бланк в половинку листа и прочитал: «Скляр Алевтина Андреевна, 1975 г.р., Скляр Елена Андреевна, 1970 г.р., сестры, обратились за помощью на КПП-2 12 июня 08 относительного года. Переход произошел из города Дедовск Московской области, 12 июня 2000 года. Направлены по вопросам трудоустройства в ОЛР городской Администрации».
— Сестры? — спросил я скорее сам себя.
— Сестры, — ответила Наталья Сергеевна. — Больше сведений про них у меня нет.
— А ОЛР — это отдел людских ресурсов? — вспомнил я, что мне Федька сказал.
— Все верно, — ответила она, одновременно выпустив в меня клуб дыма. — Это через дорогу, на втором этаже.
— Спасибо.
Сестры, сестры… теперь все чуть-чуть понятней стало, хотя бы по нестыковкам со временем. Только получается, что Серых и компания его обеих сестер извели, так? И одну, и другую. Кстати, что там мне тогда следак из горбезопасности говорил, Павлов, что ли? Что Скляр эта была скандальной, чуть в штрафной отряд не угодила… а потом уехала. И кто-то ее в яме сжег. Так… а баржа, на которой младшую сестру держали, пропала уже давно. Это не потому ли она была «склочной и нервной», а? Если бы у меня сестра пропала, то я бы тоже на заднице ровно не сидел…
Так, и что теперь делать? Попытаться выяснить, что на сестер есть на Ферме. В конце концов, на Ферме многое замыкается — и Серых оттуда ушел, и Милославский тоже способы создания проходов ищет… Если Алевтина, например, заинтересовала Серых, то могла и Ферму заинтересовать. Или даже Серых какие-то специфические данные про нее нашел в архиве Фермы. Может, она, как и я, была тоже «провалившейся принудительно»? Или на нее тоже канал «замкнулся»? Так, с этим срочно к Ивану надо будет.
А Паша… Паша… сука ты, Паша, очень мне так кажется. Гнида подкожная. Я других не видел и не знаю из вашей кодлы, а вот с тобой знаком. Я с тобой даже хлеб ломал, тварь, мне век теперь не отмыться. Ну да ладно, Паша, я про тебя уже не забуду, крест на пузе. За безопасность ты у них отвечал… ага…
Поговорить с Федькой не успел: из подъезда вышел Рома, упакованный в шарф еще плотнее, чем даже в прошлый раз, аж щеки задрались, глаза подперли. Носом он все же шмыгал. Может, просто из тепла на холод вышел, а может, и вправду болел. Поздоровался со мной за руку подчеркнуто доброжелательно, потом мы все в машину втиснулись и погнали к рынку, на стоянку. Там, для того чтобы времени не терять, я пересадил Рому за руль «тазика», а сам уселся в «блиц», и мы маленькой колонной поехали на Новаторов, к складам Горимущества, где Рома работал экспертом-оценщиком. Собственно говоря, именно поэтому мы так его дружбы и добивались.
Заехали в ворота под вывеской «Администрация Углегорска. Отдел приема складов Горимущества», где были встречены уже знакомым механиком Свистуновым, первым помощником Ромы и обладателем второй подписи на акте оценки.
Когда Свистунов загнал на смотровую яму грузовик и полез под него, я подошел к Роме, сказав тихо:
— «Кюбеля» мы пригнали, состояние отличное. Когда забрать хочешь?
Рома вздохнул, потоптался, посмотрел на стоящий неподалеку «тазик», потом так же тихо ответил:
— Володь, а может, эту уступишь, а? В залог будущей дружбы. Очень понравилась, вот ей-богу. И в городе ее знают уже, разговоров меньше будет.
— С чего это меньше? — удивился я такому заходу.
— А скажем, что ты гонял куда-то и раздолбал его там. А я у тебя эту руину выкупил. Не, цена та же, я же не спорю! Зато ни к тебе, ни ко мне никаких вопросов.
Во умный, а? «Цена та же». Оно понятно, что «та же», если «тазик» по-хорошему куда дороже «кюбеля». Нормально так Рома маневрирует. И посылать Рому прямым текстом как-то не хочется… особенно сейчас, пока акт не подписан.
С другой стороны… Рома про «тазик» тоже всего не знает, он на нем десять минут ехал. А вот случись за день десять раз под тент и из-под тента… И дверей нет, а ветер все холоднее… «Кюбель» ведь непродуваемый, а этот — насквозь… И Федька курить начнет… А я его по шее.
— Ром, вот тебе вопрос, — осенило меня. — Ты с ОЛР контачишь?
— С «ресурсами»-то? — уточнил он. — Запросто. А что надо?
— Надо трех человек пробить, если нетрудно. Сможешь?
— Смогу, прямо сегодня, после работы. Напиши кого только — никаких проблем, — уверенно заявил он. — А с машиной чего?
— Договорились, забирай амфибию, — кивнул я.
Так вроде уже и не обидно, по делу расходимся.
— Блин… у меня деньги в сейфе остались, — вроде как расстроился он, вспомнив. — Все три, как говорили. Когда тебе отдать?
— Ты сегодня ресурсы пробьешь, так?
— После работы.
— Сложи все в пакет, и деньги туда же… и оставь на вахте у научников. Сможешь?
— Никаких проблем! — сделал он решительный жест рукой. — Пиши фамилии.
Я вытащил записную книжку, быстро переписал данные погибших сестер, а потом вписал туда же «Тягунов Павел» и «Петров Павел». Вырвал листок, отдал Роме, сказав:
— Двое последних, похоже, один человек, он как-то сумел фамилию сменить. Если на него что-то найдется — вообще отлично будет.
— Сделаю, — все так же решительно кивнул Рома. — Тебя домой подвезти?
— Нет, я с Федькой.
— Тогда давай договорчик на машину составим, чтобы все по чести было, — засуетился Рома, стараясь ковать, пока горячо.
— А с актом как? Свистунов еще не закончил?
— Не, пока не закончил. Успеем с актом.

* * *

Вид у Насти был усталый — тени под глазами, голос — короче, все признаки. Как она рассказала, летали сегодня весь день, только заправляться садились. В общем, и понятно: большинство заданий город дает, и он же платит по выполнении, так что сотрудники углегорского аэродрома сегодня деньги зарабатывали — хороший день год кормит, как говорится.
С этой точки зрения день у нас с Федькой тоже удачный вышел: размякший от покупки «тазика» Рома вписал в акт самую высокую возможную цену, а товар был принят весь — и грузовик, и аккумуляторы, и запчасти, несколько ящиков которых мы тоже успели загрузить. Если уж возвращаться к мечте залечь в спячку до весны, то с финансовой стороны она была более чем реальна. Другое дело, что со всех других сторон она так мечтой и оставалась.
А вот что касается остального… там все сложнее. Настя, выслушав рассказ о наших похождениях за сегодня, предложила на Пашу просто заявить. Пойти «куда следует» и там заявление написать. Пришлось отговаривать: все равно никаких прямых доказательств нет, только косвенные, да и непонятно, кто за Пашей вообще стоять может. Если брать ту действительность, из которой я сюда провалился, то правильный сотрудник правильного ведомства мог вообще что угодно творить, свои бы всегда прикрыли: «с Дону выдачи нет». В Настиной же действительности, с ее слов, было все не так, но мне как-то не верилось в то, что в России что-то подобное быть может, пусть даже и в параллельной. Непривычно это как-то, совсем на фантастику похоже.
— Просто осторожней с ним пока надо, — объяснял я ей унылую реальность. — И наедине желательно не оставаться, но так ничего не показывать. Присмотримся. И когда разберемся…
— Что тогда?
— Тогда и видно будет, — уклонился я от прямого ответа. — Все возможно.
— Что именно возможно? — уточнила она. — Возможно, например, что он с этим так и дальше здравствовать будет?
— Нет, это невозможно. Здравствовать он если и будет, то очень недолго.
Это я сказал вполне твердо, потому что уже и сам решил, что если Пашу сдать кому-то, кто его повесит за все художества, не получится, то я как бы и сам смогу справиться с ситуацией, «в ручном режиме». Скажу даже больше: я бы предпочел решить эту проблему сам, а не ожидать правосудия, в которое не очень верилось. Но дальше видно будет — надо пока успеть получить максимум информации. «Пока» — это в смысле до тех пор, пока или наш противник, кто бы он ни был, не хватится, не обнаружит, что мы копаемся в той куче, где все скелеты захоронены, или начальство не начнет палки в колеса ставить. Почему? Да потому что такова природа начальства «отечественной системы»: ни за что хорошее оно никогда не впишется.
— Настя, еще… — окликнул я ее. — Одна не ходи. Вообще. Только с кем-то всегда, из своих, или на безопасной территории, хорошо?
Она лишь кивнула — как мне показалось, не слишком серьезно.
— Золотая, я не шучу. У меня насчет этой истории предчувствия плохие. Или надо от всего, что мы с тобой задумали, отказываться и жить здесь.
— Нет, отказываться не будем, — повернулась она ко мне, выглянув из крошечной кухоньки. — Я тебя слышала, хорошо, буду осторожной. Здесь безопасно?
Она постучала по косяку двери, подразумевая квартиру, в который мы находимся.
— До тех пор, пока ты настороже. С этих пор любой стук в дверь — уже угроза, понимаешь? Мы ведь даже не знаем, кому на мозоль наступаем, он еще даже не подпрыгнул и не выматерился. Кто угодно может быть.
— К нам никто и не приходил пока.
— Вот пока пусть никто и не приходит. Даже Федька безопасен, только если он со мной.
— А с Федькой-то что может быть не так? — поразилась она.
— На Федьку можно как-нибудь повлиять. Запугать. Взять заложника. Просто обмануть. Развести на нехорошее. Поэтому, если он вдруг пришел без меня — это может быть угрозой, понимаешь?
— Ну ты… — даже не нашлась она что сказать. — Не паранойя, нет?
— Даже если у вас паранойя — это не означает, что за вами не следят, — ответил я старой поговоркой. — Насть, там точно какие-то большие местные люди замешаны, так что всего можно ждать.
— Не Милославский? — уточнила она.
— Нет, не он, — уверенно ответил я. — Он точно не может быть замешан, иначе не толкал бы нас в спину, а наоборот, никакой деятельности не вел бы и группу нашу бы не собирал. Я ему особо тоже доверять не советую — кто знает, о чем и с кем он без нас договориться может, — но это не он. Но он хочет получить то, чего добился Серых, его результаты. И если кто-нибудь предложит их ему в обмен на нас… ну ты поняла. Долго размышлять он не станет.
— Сдаст?
Я только хмыкнул.
— Однозначно. Так что ты… вот что, — пробормотал я, поднимаясь с кровати, где валялся со своими записками. Подошел к шкафу, достал немецкий автомат, взвел, поставил на предохранитель. — Вот это пусть прямо здесь висит, под рукой, — я повесил автомат на ремень рядом с входной дверью. — Все время висит. И если кто-то начнет стучать прямо сюда, минуя коменданта, то… трудно советовать, но как чутье подскажет. Почуешь угрозу — бей прямо через дверь. Получится сбежать — дуй к самолету и лети в Сальцево, там… там к Сергею обратишься, начальнику охраны тамошнего базара, помнишь его? Вот к нему. И жди меня. Там жди, не здесь, понимаешь?
— А он меня там ждет? — удивилась она.
— Нет. Но будет. Завтра, кстати, туда и поедем, если не возражаешь.
— Зачем?
— Ну ты же на базар хотела? Вот и скатаемся — выходной же.
— Я не могу, у меня полетный лист на неделю вперед. Я же месяц бездельничала.
Я задумался, потом сказал:
— Никуда одна не ходи, договорились? Когда меня нет — просто сиди дома, как бы скучно это ни было.
— Я еще и дежурю в ночь.
— Вот как… а я ночевать в Сальцеве планировал.
— Это с кем? — подскочила она.
— С тобой вообще-то, — выдал я очевидный ответ. — Просто выедем поздно туда: здесь с утра еще надо дела переделать.
— Узнаю, что к девкам пошел, — убью.

* * *

Да, садиться в «кюбель» все же куда приятней, чем в «тазик» залезать, — никакой акробатики не нужно. И дверка ветер отсекла, оставив его снаружи, холодный и резкий. Настоящий снег пока еще не пошел, а сухую крупу, которая так и сыпала с неба, ветер сгонял с земли, не давая покрыть ее полностью. Но лужи уже замерзли, я даже не удержался, проломил в одной ледок каблуком.
Сегодня я уже по-зимнему оделся — впервые, наверное. Куртку сменил короткий тулуп, перчатки тоже зимние, разве что валенок пока не надевал — обошелся ботинками на меху от «Оганесян и Компания» на толстый шерстяной носок. Пришлось, правда, повозиться с размещением оружия. До того пистолет носил на поясе под курткой, но в застегнутом тулупе до него добираться будешь часа два, так что пришлось перевесить кобуру открыто, на ремень, что было непривычно и странно. А «ментовской» наган засунул за отворот, за пазуху, где прикрепил маленькую плоскую кобуру на сам тулуп. Нормально, там никто оружия и не ждет.
Усевшись в машине, выстывшей за ночь до ледяного состояния, постучал изнутри по гулкой дверце, больше всего напоминающей подвешенный на петлях противень, посожалев о том, что пенопласт здесь еще изобрести не сумели. Вот из него вполне можно было сделать хоть какую-то теплоизоляцию. Или пена эта строительная, из баллончиков, тоже ведь ничего не весит. Ладно, может, и придумаю что-нибудь.
Появилась Настя, тоже в тулупчике, летный комбинезон в мешок упакован. Уселась справа, огляделась, сказала, что «ничего». А потом посоветовала утеплить борта машины войлоком. А ведь и верно, про войлок я и забыл! Надо попробовать будет. Купить сто пар валенок и резать их ножницами. Представив картину, гоготнул, вызвав подозрительный взгляд Насти.
В субботнее утро город еще спал, прохожих почти не было, да и машин не видно на улицах. Эхо от мотора «кюбеля» звонко отражалось от стен домов, слышно было, как хрустят лед и замерзшая грязь под узкими зубастыми колесами немецкого военного автомобильчика. Холодный руль чувствовался даже через овчинные перчатки.
Завез Настю, потом прикинул, как дальше ехать. Так, забрать Федьку, потом на Крупу, посмотреть, что там мне Рома оставил… если оставил. И еще к Ивану заскочить бы неплохо, деньги отдать, да и извиниться не помешает, а то мы так мило договорились на денек, а сами…
Федьку ждать пришлось недолго — минуты три всего. Он, наверное, из окна подглядывал, как я обычно сам делаю, и сразу вышел. Вышел уже «по-новому», то есть внимательно оглядевшись по сторонам. Проникся. Одет он был, как и я, тепло, даже с некоторым запасом, на плече висел ППШ. Ну да, я еще домой заеду, а он уже нет, так что все свое несет с собой.
На Крупе было почти пусто, у подъезда НКВД стояли всего четыре машины. В будни их куда больше собиралось, но сегодня суббота, только дежурные на месте. Федька остался у «кюбеля» перекурить — я ему по дороге не дал, мотивируя плохой вентиляцией, — а я направился в подъезд один. Пробежал по лестнице, пустой, без толпящихся на площадках курильщиков, до научного департамента, постучал в дверь, в окошко которой не сразу выглянул сонный вахтер.
— Привет, — кивнул я ему. — Бирюков мое фамилие называется. Не оставляли для меня пакет с вечера?
— Оставляли, — сказал тот, одновременно умудрившись зевнуть в кулак. — Удостоверение предъявите только.
Предъявил. Тот, не говоря больше ни слова, исчез из окошка, а потом оттуда высунулась рука с заклеенным пакетом из грубой оберточной бумаги.
— Держите.
— Спасибо.
Окошко захлопнулось, вахтер пошел досыпать. Убедившись, что никого вокруг нет и никто не подглядывает, я спустился до следующей лестничной площадки и вскрыл пакет, расположившись на подоконнике. Так, деньги… талончики, блин… все на месте, три тысячи. Угу, с этим Рома не подвел, все в порядке. Но не деньги сейчас главное… так, конверт.
Это не было официальным документом, просто Рома переписал то, что было в папках отдела людских ресурсов, от руки. Но мне и нормально — я же не в суд подавать собираюсь, мне просто информация нужна. Так… про сестер есть… про Тягунова есть… про Петрова… тоже есть, отдельно от Тягунова. Черт, там на анкетах фото должны быть наверняка, блин, но это Роме уже не перерисовать. И ксероксов еще никто не придумал.
Так, ладно, что мы тут имеем? Скляр Елена Андреевна, одна тыща семидесятого года рождения, по образованию бухгалтер… так… и направлена на работу в бухгалтерию угольного разреза. Уволена по какой-то статье, уже после гибели младшей… так… месяца три как уволена. В мою теорию укладывается. Младшая… по образованию художник по тканям, работала в артели «Зингер и Компания»… что это за артель такая, интересно? Пропала без вести.
А вот и про Пашу: Петров Павел Валерьянович, провалился… а уже шесть лет как провалился, так… Сведения о служебной деятельности составляют тайну, находятся в распоряжении управления городской безопасности. Вот так… не соврала Валя, откуда-то оттуда Паша вынырнул. И вот Тягунов, тоже Павел, уже не Валерьянович, а Валерьевич, дата рождения совпадает с Петровым… а вот провалился вроде как позже, и сразу же запись: палубный матрос на барже «Карась». Вот как. Ну и кто скажет, что Паше биографию не почистили?
Так, от Ромы приписка: «На фотографиях один и тот же человек. Можно поднять скандал. Надо?» А не знаю пока, Ром, не знаю, может, и надо, подумаем.
Федька тоже почитал, покивал, выматерился в адрес нашего бывшего приятеля, потом заторопился: дел еще полно на сегодня. В машине отсчитали Иванову долю — там больше двух тысяч получилось, даром что десять процентов от общей суммы. Сунули пачку чеков в оставшийся от Ромы конверт и погнали на Шахтерскую, где в общежитии научников жил Иван.
Шахтерская располагалась аж за складами Горимущества и была кривой, грязной и раздолбанной улицей, но вот общага оказалась на удивление приличной: трехэтажное желтое здание с просторным двором и за высоким забором с колючкой, да и внутри почти как гостиница с двухместными номерами, в каждом номере и туалет, и душ. Но это мы уже выяснили, когда Иван спустился за нами на вахту и провел в комнату.
— Ты гля, королем живешь! — восхитился Федька. — Сосед как, не храпит и не бухает?
— А у меня и соседа нет, — сказал Иван. — Повесился он с полгода назад, вон там, на трубе отопления, да так никого больше и не подселили. Вон, на кровать садитесь, — показал он на койку напротив. — Кстати, мужики, вы охренели так подставлять — я ужом извертелся, вас отмазывая. Совесть есть?
— Есть, — кивнул Федька, протягивая ему конверт. — Здесь две четыреста, десять процентов.
Брови Ивана удивленно поднялись, он присвистнул:
— Ничего себе… не ожидал. Спасибо, — кивнул он и, сложив конверт, убрал его в карман брюк.
— Лучше? — ехидно поинтересовался Федька.
— Немного, — хмыкнул тот и кивнул на кипятильник на тумбочке: — Чаю хотите?
— Где Иван, там и чай, — засмеялся Федька. — Иван-чай. Хотим, наливай, все равно еще разговор есть.
Тут Федька не наврал — я и сам, общаясь с Иваном, таким завзятым чаевником стал, что сам себе удивляюсь. Ну и ладно, чай пить — не дрова рубить.
— Вань, — заговорил уже я, после того как Иван передал мне парящую горячую кружку, — у нас допуск к архивам научного департамента есть?
— А что надо? — чуть насторожился он. — Там много чего в архивах, так с ходу и не скажу.
— Анкеты провалившихся сюда интересуют, — уточнил я. — Можно как-то посмотреть?
— Они разные бывают, анкеты эти. Некоторые засекречивают.
— Почему? И почему только некоторые? — удивился я.
— Разные причины, — уклончиво ответил он. — Твою уже наверняка засекретили.
— Это почему?
— А примета такая, — кривовато усмехнулся он. — Если дают дополнительные анкеты, значит, интерес вызвал серьезный. А если серьезный интерес, то отнесли твою папку в закрытый архив.
— А просто узнать, секретили дело или нет, можно как-то?
— Ну… да, — пожал он плечами. — Могу глянуть, есть ли нужное в открытом доступе или нет. А что интересует?
— Да как тебе сказать… — взялся я выдавать уже привычную полуправду. — Такое впечатление, что у нас в городе людей убивают. Те, кто с этим вашим Серых был связан… или остался связан.
— А комендачам заявить? — сразу предложил он. — Пусть ищут, у них работа такая. Или в гэбэ.
— Вань, не хочу пока. Какая у них работа — это вообще вопрос десятый, а ваша Горбезопасность, похоже, больше для того нужна, чтобы Котовский своего влияния не терял. И кроме того, один бывший, а может, и не бывший даже гэбэшник уже точно в этом участвует. Не хочу подставляться так, пока все не выясню, а то и меня… нас… до кучи грохнут. Не вдохновляет такая перспектива. И оставлять все так не хочу, Вань, там двух женщин убили… и ты знаешь как.
Иван человек честный и прямой, я знал, что ему сказать. И знал, что он это поймет. Он покряхтел, попил чаю, поскреб в бороде, как обычно делает, когда пребывает в глубоком затруднении, когда в нем борьба идет между служебным долгом и простыми человеческими понятиями.
— Ладно, Шерлок Холмс, погляжу я. Кто интересует?
Я протянул ему выписки Ромы и справку из РОПП.
— Всеми этими поинтересуйся.
— Не понял. — Иван помотал головой, словно стараясь отогнать наваждение, глядя в бумагу. — Паша? Вы чего?
— А того, что он там первая сволочь получается, — сказал Федька.
— Рассказывайте, — откинулся Иван на спинку стула. — Пока все подробности не узнаю — не шевельнусь.
— А ты с этими подробностями потом по всему департаменту не будешь ходить и вопросы задавать? — уточнил Федька.
Иван только посмотрел на него мрачно.
— Вань, в общем считай, что ты у нас под подпиской, — заговорил я. — Проговоришься кому или в силу присущей тебе прямоты пойдешь «в глаза высказывать» — или нас под монастырь подведешь, или нашей дружбе конец. Обещай.
— Хорошо.
Что касается Паши, рассказать пришлось почти все. Но Иван поверил. В общем, он Пашу и знал-то шапочно, уже через нас, по посиделкам в шашлычной, так что вставать на защиту того особого резона не было. Послушал, покивал, потом сказал:
— А ведь может быть.
— Что может быть? — уточнил Федька.
— Что душегуб этот Паша, так все и выходит, — посмотрел на него Иван. — Впрочем, если кто с «Карасем» долго ходил, тот уже живодер по определению. Ладно, — сказал Иван уже мне, — погляжу, что там сделать получится.
— Конфиденциально, — добавил я.
— Конфиденциально, — подтвердил Иван. — Только вот что… вы поосторожней. Я бы на вашем месте все же союзников поискал, прижался бы к кому-нибудь… сильному.
— Вань, а мы так и сделаем, но только тогда, когда поймем, что не прижимаемся к тому, кто как раз нас под молотки и пустит, понимаешь?
— Ладно. Я завтра в порту буду, на катере, так что заезжайте.
— Да, Вань, еще, — вспомнил я, — а фамилия Валиев тебе что-нибудь говорит? Он вроде как у Серых в компаньонах был.
— Хм… нет, — покачал головой Иван, но сразу добавил: — Но я ведь и не знать могу, я их делами никогда не занимался, самый минимум мне дали, когда баржу искать посылали. А что, поспрашивать?
— Поспрашивай аккуратно, если не трудно.

* * *

Постояли в очереди на выезд из города, но покатили не сразу на Сальцево, а сперва заехали на заброшенную МТС, где и завели с троса второй, «пустынный» автомобиль. Странно, кстати, в моей действительности, насколько я помню, немцы с сорок третьего, кажется, года сделали пустынную окраску основной для всей техники, а тут у них главный цвет — серый или серо-бурый камуфляж. И такого вот радостно-песочного оттенка я пока не встречал. Специально для Африканского корпуса, наверное, этот «кюбель» сделали.
Машина предсказуемо завелась, и уже потом мы направились в Сальцево. В Углегорск все же завтра вернемся — поздновато выехали, так что надо будет еще номерами в гостинице там озаботиться. Впрочем, Федька сказал, что с этим делом Сергей поможет легко: у них там всегда какой-то резерв есть. Поверим на слово.
Грейдер, который вел до Сальцева, уже успел немного подмерзнуть, колеса гулко стучали по гравию, да и вся машина гудела в резонанс — она ведь как бочка железная на колесах. Но бежала легко, ходко, нормально все. Автомобили попадались часто — все же базарный день, люди, кто при транспорте, тянулись в «оплот капитализма» за покупками. А многие из Углегорска в Сальцево и развлекаться ездили: там с этим делом проще и выбор куда больше. В Углегорске — ни казино тех же, ни борделей. Нельзя сказать, что не играют и по непотребным девам не бегают, но все же масштаб несопоставим. Да и девы те же стараются в Сальцево откочевать зачастую: им там жить и трудиться проще.
Доехали быстро, проверку на КПП тоже по-скорому проскочили. В городе на улицах было людно, хватало просто гуляющих — и трезвых, и почти трезвых, и совсем пьяных. Откуда-то тянуло жарящимся шашлыком, где-то играла музыка, а в одном месте, возле бара «Пивной дом», просто два мужика дрались, демонстрируя удаль и широту души. Собравшаяся вокруг толпа их не растаскивала, а, напротив, даже подбадривала.
Засыпанная гравием стоянка у рынка была заполнена больше чем наполовину, мы приткнули машины довольно далеко от въезда. Федька, выбравшись из-за руля, потянулся, попрыгал на замерзших ногах и сказал:
— Блин, после грузовика такую таратайку вести — ощущение, что у ребенка игрушку украл и внутрь залез. И все боялся, что задница о дорогу чиркать начнет, так низко. Ладно, пошли Серегу искать.
На рынке было людно и шумно, людей было так много, что грязь под ногами замерзать не успевала и налипала на подошвы, народ толкался боками и мешками с покупками, где-то наяривал что-то лихое маленький оркестрик, перекрикивались торговцы, где-то громко и визгливо скандалили бабы, пахло соленьями — в общем, базар как базар.
С Сергеем столкнулись возле павильона мясников, где он что-то недовольно выговаривал высокому жилистому парню с пистолетом и телескопической дубинкой местного изготовления на поясе. Увидев нас, кивнул — мол, «вижу», — договорил с парнем, после чего подошел к нам, протягивая руку.
— Разговор есть, — не стал тянуть кота за хвост Федька. — Про «Карася» твоего уплывшего.
— Узнали что-то? — насторожился тот.
— Ага, обязательно узнали, — усмехнулся Федька. — И про баржу, и про разводку твою. Серег, ты нас что, за лохов держишь?
— Это вы уж сами решайте, за кого вы там держитесь, — нимало не смутился тот. — Есть что по делу сказать, или ты так, предъявить пытаешься?
— Есть и по делу. Где поговорим?
— Да где еще? — пожал тот плечами. — В «Светлячка» пошли, что ли. Ты ведь все равно обед с меня выжмешь, так чего я ждать буду?
Его «делового стола» в дальнем углу зала никто не занимал, и на скатерти стояла табличка «Зарезервировано», которую он отодвинул в сторону и махнул рукой официантке. Та, молодая, мелкая, вертлявая, с курносым круглым носом и большим губастым ртом, подбежала вихрем. Сергей глянул на часы, затем спросил нас:
— По пивку?
— Запросто, — опередил меня с ответом Федька. — Да и пожрать пора, ты ведь сам намекал.
Сергей вздохнул, кивнул. Официантка сначала все же взяла заказ на напитки, выложив перед нами меню. Заглянув в него, я выбрал просто жареную свиную грудинку с жареной же картошкой, Федька же назаказывал куда больше.
Когда принесли пиво, Сергей спросил:
— Ну давай, Феодосий, говори теперь, чем ты там недоволен.
— Серег, тут есть такой момент во всем этом. — Федька оперся локтями на стол, подавшись к собеседнику. — Вот если ты просишь человека об услуге, то это называется «просьба». Если предъявляешь за долг, но в блудняк не вводишь, то это тоже в рамках понятий. А вот если ты сливаешь людям версию для лохов, но в ответ ожидаешь, что тебе за это что-то реальное принесут, — это называется «разводняк». Так вот… если разводить тех, кто тебе чего-то должен, можно легко оказаться в положении, что все долги списаны.
Сергей усмехнулся кривовато, потом посмотрел Федьке в глаза и спросил:
— Так вы узнали что-нибудь, или так, с пустыми руками приехали и решили на меня же стрелы перевести?
— Узнали мы много — куда больше, чем ты вообще мог бы рассчитывать. Но только делиться узнанным с тобой я уже не обязан, потому что с такой подачей ты нас чуть под раздачу не подвел, — сказал Федька. — Поэтому тебе, Серег, по-хорошему надо бы заново обосновать свой интерес в этом деле. Так что ты обосновывай, а мы послушаем.
— И дальше что?
— Нам союзник тоже не помешал бы, — вступил я в разговор. — Но не такой, что в обмен на свой базар в сани запрячь норовит, а… на паритетной основе. Ты к нам с доверием — мы к тебе, это все людскими понятиями называется.
— Ты гля, разложил, — вновь усмехнулся он. — Твое здоровье… и твое тоже, Феодосий, — отсалютовал он Федьке. — Интересуйтесь.
— Зачем тебе вообще «Карась» нужен был?
— Сама баржа мне не слишком нужна, мне Серых нужен, главный.
— А зачем?
Сергей взял паузу на обдумывание, затем сказал:
— Он нужен Милославскому. Так нужен, что тот спать не может, похоже. Значит, у Серых есть что-то такое, с чем можно торговаться. Может, с Милославским, а может, и с первым лицом.
Ну сказал что-то. Не поручусь, что это правда, но чуть ближе к истине. Ладно, будем считать первым шагом к большой дружбе.
— У Серых ничего уже нет, — заговорил опять Федька. — И самого Серых тоже нет. А «Карася» мы нашли.
— Где?
— Выше по реке, за Углегорском, — сказал Федька. — Но пользы тебе с этого ноль — там уже Милославский хозяйничает. И не переживай особо, — добавил он, увидев, что Сергей скривился так, словно зуб у него схватило. — Мы там все облазили и все осмотрели, баржа подчищена, на ней носка старого не оставили. Потом люди Милославского опять все заново осмотрели и опять ничего не нашли, — добавил он.
Проверить все равно уже не получится: ледостав начался, до весны в те края не протолкнуться. Да и рисково выше Углегорска чужим судам без разрешения ходить, так что дежурной версии вполне достаточно.
— Я про отставшего от баржи человека интересовался, — напомнил Сергей. — Про него узнали что-нибудь?
— Есть такой человек, — вновь заговорил я. — Нашли мы его. Жив-здоров, в городе. Но вот тут у нас и начинается непонятка: с какой стати мы его тебе сдавать должны? Зачем он тебе? Что узнать хочешь?
Сергей задумался, неторопливо попивая пиво. Своей немудрящей хитростью «про разбойников» он действительно подставился, требовать с нас что-нибудь он теперь никак не может, разве что совсем по беспределу, а это не сработает — мы же не бомжи и не местное жулье, нас так просто не прессанешь. То есть ему надо с нами чем-то делиться — вот он и думает, что открывать можно, а что нельзя. И я решил ему помочь:
— Мы же сказали, что знаем по этому делу куда больше, чем ты даже предполагать можешь. Я тебе даже больше скажу: «Карась» и Серых у нас сейчас вроде основной работы, понимаешь? И нам известно, что Серых делал, для чего делал, почему его искали, и вообще много всего разного. Из этого разного мы половину даже рассказать не можем — закрытая информация, — но все же чем-то поделиться готовы… если общий язык найдем.
— Основу договоренностей какой видишь? — спросил он у меня.
— Не финансовой, — сразу проложил я границу. — Дружбы ищем, если можно так выразиться. Помощи, может быть. Мы с этим расследованием там по очень тонкому льду ходим, понимаешь? Пока вроде и ничего, а что завтра случиться может… кто знает! Может и так выйти, что нам уехать оттуда придется, а на новом месте неплохо… защиту иметь. Это как вариант! — поднял я руки, упреждая ответ Сергея. — Может, что-то из… не знаю, железа какого-то понадобится. Может быть, люди в помощь. Там видно будет. Может, даже мы этого отставшего от «Карася» человека забрать захотим — так нам бы и помощь не помешала, и упрятать его куда-нибудь нужно… Не говори только, что у вас там людей с подходящими помещениями нет.
— Есть такие люди, — кивнул он. — И я вас понял: связаться союзническими обязательствами хотите, так? Если культурно выражаться.
— Так, — подтвердил я.
— А в обмен?
— Наши союзнические обязательства, — осклабился я, но потом все же добавил подробностей: — Мы в наших действиях будем учитывать твой интерес.
— Он ведь не только мой.
— А я догадываюсь. Но мы-то с тобой дело имеем, так?
— Верно. Давай попробуем, может, и получится из этого что-то. Серых искал способ выбраться отсюда, так? У меня свои источники есть, так что я это точно знаю.
— Верно, искал.
— Нашел?
В принципе мы с Федькой долго спорили насчет этого момента — говорить правду или нет. То, что этот вопрос всплывет, было заранее ясно. Решили не скрывать, потому что есть вероятность того, что у сальцевских на Ферме свои люди есть, а информация об этом известна уже более чем одному человеку. Всплывет — и все, доверия нам ноль, уже не он нас разводить пытался, а мы его. И в любом случае он мимо нас не пройдет после того, как узнает, что мы непосредственно на Милославского работаем. Так что…
— Если честно, то трудно сказать, — ответил Федька и, перехватив удивленный взгляд собеседника, пояснил: — Ушел он куда-то. А вот куда? Проверить ведь хрен получится. Может, и домой, а может, где-то между слоями застрял и его какие-нибудь твари рвут, вот в чем дело.
Тот кивнул, засмеялся коротко, потом сказал:
— И верно. И добровольца найти… погоди, я так понял, что ищут возможность сделать проход в обе стороны, туда и сюда. Тут живешь в десять раз дольше, там… да оттуда просто тащить можно всякое, что жизнь наладит, например.
— Тогда Серых должен здесь появиться, но он не появлялся.
— Точно?
— Мы точку ухода нашли, и она контролируется теперь.
— Хм… — Сергей явно впечатлился. — Так, погоди… а как они ушли?
— А вот насчет этого пока проблемка, — развел я руками. — Нашли точку, но как они ее сделали — ни малейшего пока представления.
— А как это выглядело?
— Да никак, — махнул я рукой пренебрежительно. — Темное место рядом с Тьмой. Как ты сюда провалился? Вот так и выглядело. Просто так не работает, чего-то не хватает.
— Не работает, — кивнул он, и мне подумалось, что он, как и я, провалившись сюда, тоже пытался запираться в том шкафу или кладовке, или через что он ухнул на этот слой, в надежде, что его вынесет обратно. Не вынесло. И меня тогда не вынесло.
Говорили часа два еще, наш собеседник даже дела свои отменял одно за другим. Затем Сергей отошел к стойке, позвонил оттуда по телефону и, вернувшись, сказал, что нам два номера в «Купеческой» приготовлено, можем определяться на постой. Второй «кюбель» он тоже на хранение взял — определил на стоянку рынка, там надежно.

* * *

Гостиница «Купеческая» оказалась в городе самой лучшей, если Федьке верить. Ну и если глаза не обманывают. В прошлом это было каким-то учреждением, а до того, говорят, здесь было местное дворянское собрание. Двухэтажное здание в стиле середины девятнадцатого века, которое радикально перестроили, поделив его на вполне приличные номера и вполне прилично их обставив. Федьке достался одноместный на первом этаже, рядом с баром, а мне — на втором. Вполне приличный такой номер с заказной мебелью, теплый и светлый, разве что решетка на окне частая и толстая, но это стало привычной деталью интерьера. Санузлы тоже были где положено — в номерах, а не в коридорах, что радовало еще больше: тут как-то такой роскоши и ждать отвыкаешь.
В гостинице была даже баня, большая и добротная, стоящая на берегу пруда, и прямо сейчас я наблюдал из окна, как по мосткам к воде бежит распаренная голая девица, высокая и пышная, сейчас почти полностью укрытая облаком пара, валившего от тела, а следом за ней, чуть ли не вприпрыжку, несется маленький толстый человек с лысиной и волосатой спиной, оставляя за собой такое же облако. Интересно, это он с женой резвится? Или кто-то из «массажного салона „Грезы“» навестил?
В дверь постучали, и рука привычно скользнула к кобуре.
— Я это, я! — послышался голос моего компаньона из-за двери.
Я скинул цепочку и сдвинул засов, пропуская его внутрь. Не проходя, Федька сказал:
— Ну что, в банк идем?
— А не закрыт еще?
— Он тут без выходных — и закрывается аж через час после того, как базар закроется, чтобы все выручку сдать успели, кому надо.
— А, тогда нормально, — кивнул я, глянув на часы.
Перевешивать кобуру поверх тулупа было лень, поэтому я просто накинул его, не запахивая, и так выскочил на улицу. Ветер, как мне показалось, заметно стих, вроде даже опять чуть потеплело, но вместо крупы понемногу начинал сыпать вполне нормальный снег. Не то чтобы густо, но к утру землю укроет, пожалуй.
Не удержался, поймал снежинку на ладонь, поглядел, как тает.
— Ага, зима, — сказал Федька в унисон моим мыслям. — Кстати, у обоих «кюбелей» в багажниках по комплекту цепей на колеса. Это у них у всех.
— Я в курсе. Поехали.
Не, все же холодно в машине, надо что-то делать. Запахнул тулуп, натянул перчатки. Моторчик прогрелся быстро, и я тронул «кюбеля» с места, сказав Федьке:
— Дорогу показывай.
— Вон там, за углом забора, направо, — сказал он и добавил: — Это рядом совсем. Просто базар объехать.
— Давай объедем.
Базар пока закрываться не собирался, хотя народу заметно поубавилось. Думаю, что поехали обратно те, кто из других городов просто за покупками приехал, чтобы успеть если и не засветло, то в разумное время. И чтобы ехать колоннами — так не страшно. Одна такая, явно собравшаяся случайным образом, как раз выезжала со стоянки.
Банк выглядел… банком, пожалуй. Вполне солидная вывеска «Городской торговый банк» во весь фасад, большими буквами, выложенными керамической плиткой, капитальные решетки на окнах, будка охранника на входе, вполне настоящий операционный зал с четырьмя окошками. Над одним из окошек табличка «менеджер» — вот к нему мы и направились.
«Менеджером» оказалась дама средних лет, затянувшая свои тучные телеса в толстый вязаный свитер, делавший ее еще толще. Выслушав нас, она встала со скрипнувшего стула и, обойдя свой стол, позвала нас к другому окошку, в котором мы разглядели бледного и тощего молодого человека с редкими и тонкими как пух светлыми волосами.
— Дима, — сказала она ему. — Открой два счета, сразу оформи взаимные доверенности на внесение и снятие средств… так, и один счет будет на двух владельцев. Понял?
Тот явно понял, но все же переспросил, попутно записывая в блокнот то, что женщина говорила. А затем попросил у Федьки его удостоверение личности.
Мы очень неплохо заработали в последнее время — и с грузовиком, и с премиями за найденные буксиры: их тоже никто не зажал. А заодно обнаружили себя впутавшимися в донельзя темную и запутанную историю с совершенно непредсказуемыми последствиями. Мы Сергею не врали, может и так получиться, что придется бежать из Углегорска, бросив все. Черт его знает, кто там за Пашей стоит, кто с ним и на что он способен. Поэтому счет в сальцевском банке никак помешать не сможет. Не понадобится — можно и закрыть, а можно деньги прямо с него в оборот через Горыныча пустить, вслед за остальными, так что… пусть будет.
А вот «взаимная доверенность» — это уже проявление полного пессимизма. Это на случай, если один из нас уже своим счетом распорядиться не сможет. Так не дарить же его банку! Понятно, что в таких делах своему партнеру очень-очень доверять нужно. Но я Федьке доверяю. Полностью доверяю, и если я ошибусь, то тогда в этом мире и прочих мирах все как-то очень неправильно. Так что такую вероятность я даже рассматривать сейчас не хочу.
Открытие счетов с одновременным обменом и зачислением средств заняло минут сорок, не меньше. Белесый Дима работал медленно и аккуратно, все по несколько раз перепроверял, так что мы его не торопили — пусть все делает как надо. Чтобы потом никаких ошибок. Мы ждали молча, Федька явно хотел курить, но держался.
Ближе к вечеру мы с ним двинули на Бродвей — так здесь цинично, но вполне официально переименовали бывшую Советскую — главную улицу этого занюханного райцентра. Даже таблички на углах висели: «ул. Бродвей». Приезжим нравилось.
Здесь было заметно безопасней на улицах — сказывалось отсутствие целых районов сплошных развалин. Да и застройка городская все больше одноэтажной была, частный сектор, что называется, а в нем или световые окошки в подвалы делали, или, если окошки не получались, ставили так называемые «перископы», то есть жестяные короба с двумя наклонными пластинками полированной стали, отражавшей свет. То есть дежурить целым Горсветом надобности не было, хотя абсолютно без происшествий и здесь не обходилось, разумеется. Даже на выходе из любого кабака можно было увидеть табличку с надписью «Осторожно, Тьма!» и черным силуэтом невиданной хищной фигни, символизирующей какую-то темную тварь.
Мы с Федькой зигзагом шли из заведения в заведение, нигде подолгу не задерживаясь. Тут кружечку, там рюмочку — и так шаг за шагом. Заглянули даже в казино, хоть я вообще ни во что азартное принципиально не играю, да и Федька к этому так. Поставил он пару раз на рулетку, сначала на красное, а потом удвоенную ставку на нечет, и даже, к своему удивлению, выиграл оба раза, оплатив тем самым наш сегодняшний загул.
— Вов, вот я одного только не пойму, — сказал он, когда мы сидели в баре «Ночной гость» за графинчиком «Клюковки», — как я с тобой во все это влез, а?
— В смысле?
— Да в прямом самом. Вот смотри, мы тут практически завещания составили, то есть примерно представляем, чем все эти наши телодвижения могу закончиться. Так?
— Ну… да, представляем, — согласился я, не понимая, куда Федька клонит. — Так у нас с тобой вся работа такая, а уж если халтуру брать, так вообще… в любой момент в клочья разорвать могут. Нет?
— Это верно, — засмеялся Федька, — профессиональный риск у нас малость того… вообще зашкаливает. Но там ведь как, технику безопасности соблюдаешь — и живешь, по большому счету. Противник-то не разумный. А тут мы, кажись, уже под людей копаем. А человек существо злобное, умное и хитрое, с ним уже техника безопасности не работает, так?
— Не работает, — признал я.
— Вот! — выразительно воздел он к потолку указательный палец. — То есть мы сознательно лезем под раздачу, так?
— Так, — кивнул я.
— Но тут твоя позиция понятна, ты с девушкой выход ищешь, то есть для тебя мотивация железная. А вот я… я ведь никуда отсюда не собираюсь, мне и здесь хорошо. Хочу только больше денег, домик здесь, в Сальцеве, ну и бизнес начать какой-то уважаемый. Я-то куда лезу?
— Как куда? Ты за деньгами лезешь.
— За деньгами? — не понял он. — Нам чо, кто-то за это заплатит?
— Ну ты конь, — заржал я. — Блин, я думал ты до этого давно дошел, а нет, тямы не хватило.
— Ладно, не дразнись, говори давай! — запротестовал Федька.
— За дураков! — быстро наполнил я две рюмки, сунул одну Федьке и быстро с ним чокнулся. Тот машинально выпил, даже забыв оскорбиться. — Федь, вот ты как думаешь, если я выход найду, я отсюда все эти свои фантики с собой потащу, а? Мы с тобой по сколько заработали? Ну вот и считай, что если ты мне сбежать поможешь, твое… гм… личное состояние практически удвоится. Не считая всякого имущества вроде машин и стволов. И что, будешь утверждать, что ты все на халяву делаешь?
— Хм… ну ты скажи, — сказал Федька, покачав головой. — А я вроде на халяву делал и этим почти гордился. А заглянул внутрь добрый человек — и опа, вот оно, мое черное корыстное нутро.
— Не-э, — заржал я, — нутро у тебя само полезло, когда ты философствованиями занялся. А это я тебе так, просто про бонус рассказал.
— Ну ты скажи… Ладно, давай тогда за бонусы.
Опять выпили. «Клюковка» шла легко, даже привкус алкоголя слабо ощущался, но забирала она неслабо.
— Вот так разбогатею с тобой, — вновь вернулся к актуальной на сегодня теме Федька, — а потом вместо шикарной жизни здесь буду прятаться. И бонусы не в радость.
— А ты не в Сальцево, ты ниже по реке езжай, — предложил я. — В этот, как его, Пореченск.
На Сальцеве мир не заканчивался, естественно, но мало кто из Углегорска бывал ниже по течению реки. Торговля туда шла больше через сальцевских посредников, а так кататься и причины не было. При этом все знали, что города дальше есть, и люди там тоже живут. И торговцев пореченских в Сальцеве хватало — вон даже за соседним столиком компашка сидит, по разговору судя.
— Там скучнее, говорят, вроде Углегорска что-то. Оттуда все сюда оттянуться едут. Правда, там, как и здесь, дикий капитализм, никаких фокусов в стиле развитого социализма, как у нас.
— Ну все же…
— Все же, все же, — передразнил я его. — И насчет «и здесь хорошо» — это ведь только пока. Сколько здесь люди вообще живут? Считаные годы. А сколько еще жить предстоит? Вот лично тебе, Федь, если нигде не нарвешься, несколько веков, прикинь?
— И чего, плохо, что ли? Одной половой зрелости века три — поди, хреново?
— Это если очень просто на вещи смотреть, — возразил я. — А вот прикинь сам, что здесь даже детей ни у кого не ожидается. В чем смысл существования? В сохранении половой зрелости? Не расстаться с комсомолом и быть вечно молодым? Федь, от длительного бессмысленного существования вы просто свихнетесь, деградируете, извращенцами какими-нибудь станете. Как можно столько жить без какой-то настоящей, достойной человека цели?
— Светлое будущее построить, что ли? — засмеялся Федька.
— Да пошло оно, это светлое будущее, — отмахнулся я. — Я об основе существования, продолжении рода: без него ты обречен видеть то, что ты вымираешь, понял? Здесь, в этом мире, ни хрена нам не светит сделать полезного.
— Да ладно… вон Тьма половину мира закрыла, найди способ ее победить — и ты оправдался перед… кем там? Богом? Да хрен с ним, пусть хоть перед богом.
— Бог сюда не смотрит, этот мир — вне выстроенной им системы. Это чистилище какое-то, а те, кто здесь, — они просто потерялись. Для всех.
— Не знаю, Вов, не знаю. Я пока все же здесь попробую, потому что там, где я раньше был, жил ничуть не осмысленней. Скучно, да еще и коротко. А здесь веселей.
На Бродвее мы с Федькой расстались. Я спать в гостиницу пошел, а он, похоже, в «Грезы» направился. Я его только напутствовал насчет осторожности и большую часть денег из кармана у него выгреб, чтобы все не прогулял, а если конкретно, чтобы его на всю наличность там не развели. Мы с ним уже оба заметно пьяными были, но я хоть спать шел, а у него душа требовала женского общества и продолжения банкета.
В гостинице администратор передал мне увесистый, обвязанный шпагатом сверток из грубой промасленной бумаги. Сказал, что «от Сергея Николаевича». Поднялся в номер, развернул — все как я и просил, вполне свежего вида «Вальтер П-38», у которого вместо мушки была нарезана на стволе резьба. А еще длинная труба глушителя, два пустых магазина и коробка патронов, пятьдесят штук, из которых местный специалист отсыпал пороха, чтобы пуля летела помедленней, ниже скорости звука. Далеко из него не постреляешь, целиться трудновато будет, но метров до пяти в самый раз.
Затем ополоснулся в душе да и спать завалился, повесив рядом на стул кобуру с ТТ, а под подушку сунув наган. Если вдруг кто прокрадется, то решит, что видит мое оружие, и револьвер окажется сюрпризом. Вот так.

* * *

Федьку доставило такси, уже утром, совершенно пьяного — так мне администратор сказал. Я решил особо жалости не проявлять и направился его будить, что получилось далеко не сразу. Стучать в дверь пришлось минут пятнадцать, сначала слушая доносящийся из-за нее храп, а потом выслушивая всякое от высунувшихся из соседних номеров жильцов с заспанными рожами.
Разбудить удалось по телефону, звоня со стойки администратора. Звонки в местных черных эбонитовых аппаратах были зверскими — мертвого поднимут, не то что пьяного. Федька, открыв мне дверь, выглядел так, что я его было пожалеть хотел, но все же не пожалел, а погнал в ванную. После душа и бритья он выглядел чуть-чуть лучше, но не намного. Рожа была опухшей, глаза красными как у кролика, голос прокурен. В общем, все признаки бурно проведенной ночи налицо.
— Ты там не подхватил хоть ничего? — поинтересовался я, когда мы вышли из номера.
— Не, не должен, — помотал он головой и тихо ойкнул. — А вообще плохо помню, что там было.
— Ну и фиг ли идти было? — удивился я. — В хорошей гулянке самое ценное — воспоминания, а если их нет, то это только выброшенные на ветер деньги и потраченное здоровье.
— Слышь, хорош воспитывать, — огрызнулся он.
В баре «Купеческой» кормили. И похмеляли. Я от спиртного отказался, заменив его обильным завтраком и целым кувшином клюквенного морса, а вот Федька сначала пива взял, но оно не помогло, потом выпил два по сто водки, что уже помогло заново захмелеть, а сверху полирнул это все еще литром пива, окосев окончательно. Когда я загнал его в «кюбель», он почти сразу же уснул, навалившись на дверь и густо захрапев. И никакие кочки обратного пути не в силах были его разбудить. Даже на углегорском КПП на него посмотрели с уважением: понятно, что человек из Сальцева едет, отдыхал.
К горсветовской общаге он вроде чуток проморгался, но опять начал жаловаться на головную боль и общее недомогание, поэтому, когда я его высадил, он изрек: «Теперь в буфете три по сто — и спать до утра», — после чего нетвердой походкой направился в сторону проходной. А я вспомнил народную мудрость, гласящую, что неправильный опохмел ведет к затяжному запою. Как бы он не того…
К утру снег действительно покрыл все не таким уж и тонким слоем. Ветра не было совсем, так что по ощущениям вроде даже и тепло получилось. После недавней осенней мерзости как в рай попал.
Насти дома не оказалось, и я погнал на аэродром, где нашел куривших Серегу и Марата, от которых узнал, что оба пилота опять на вылете. Опять начал сыпать снег, частый, крупными хлопьями, так что пришлось побеспокоиться, но нервничал недолго — оба самолета вернулись буквально через несколько минут. Сначала Настя посадила свой «рус фанера», а буквально следом за ней и Николай.
— Все, отлетались на сегодня, — сказала Настя, выходя из конторки, уже переодетая, с комбинезоном в брезентовой сумке. — Но нормально, за эти дни столько успели, что почти все долги растолкали. Завтра с утра заехать на Крупу надо, закрыть наряды. Отвезешь?
— Без проблем.
Когда уселись в машину, Настя поинтересовалась ехидно:
— Как деловая поездка прошла? А то перегар до сих пор чувствую.
— Удачно прошла, — сказал я, заводя мотор. — Это и отметили.
— В массажном салоне «Грезы»?
— Нет, туда не дошел, сломался раньше. Чего туда пьяному идти? Только позориться — ни потенции, ни пылу, даже деньги пропиты.
— А-а, — закивала она с пониманием. — Ну ты в следующий раз не пей столько, а то мне за тебя стыдно будет.
— Хорошо, — ответил я и перевел разговор на другое: — Мы домой, или у тебя сейчас время есть?
— А что? Хочешь в «Грезы» все же сгонять, раз протрезвел? Вместе со мной — свечку подержать?
— Нет, хочу в порт скататься. Там Иван сегодня быть должен, он говорил, и Пашкин дежурит.
К Пашкину вопросы возникли, а Ивану надо бы просто показаться — по долгу службы, и вообще.
— Ну… поехали, если потом меня в приличном месте покормишь. Кстати, мне эта машинка больше той нравится — хоть садишься по-человечески и за шиворот не льет, — заявила она, оглядевшись.
— Мне тоже. Кстати, где бы войлоку добыть? Я бы ее тогда утеплил.
— Валенок накупи — и порежь на квадратики, — фыркнула она, напомнив мне мои собственные мысли. — Или обей звериными шкурами: и стильно, и тепло. Снаружи.
— Износятся, — усомнился я.
— А ты их вычесывай регулярно, чтобы колтунов не было. Кстати, кто обещал квартиру побелить?
— На неделе сделаю, — солидно кивнув, пообещал я.
— Ага, на неделе… — сделала она вид, что поверила.
Народу на улицах города было полно — похоже, что все из домов вывалили, радуясь затишью и первому настоящему снегу. Он сыпал все сильнее и сильнее, белый, кристально чистый, словно старающийся прикрыть и спрятать всю серость и мерзость тутошнего бытия. То ли чехол, чтобы никто не видел, то ли саван — черт его разберет.
Машины включили фары, на подъеме с Октябрьской набережной забуксовала полуторка. Водитель сделал несколько безуспешных попыток подняться, но потом плюнул на это дело, развернулся и поехал в объезд. У нас пока таких проблем не было — «кюбель» месил свежий снежок уверенно.
Вахтер портового КПП разминался с лопатой, расчищая проезд, хотя необходимости в этом пока никакой не было. Тоже, наверное, снегу обрадовался, вот и нашел себе занятие. Вахтер был незнакомый, так что меня не узнал и документы проверил, сверившись со списком. Потом все же пропустил, заодно записав марку и номер машины.
В выходной в порту людей почти не было, лишь на одной самоходной барже по палубе люди шлялись, курился дымок над конторой и над нашим «Ваней-комсомольцем». Так, Иван здесь, как и собирался. Ага, и ледостав начинается: видно, как течение местами несет ледяную кашу.
Остановил машину возле самых сходен, рядом с нашим отдельским массивным «шевролетом», на фоне которого она совсем потерялась. Вход на сходни был символически перекрыт веревкой с крючком, так что я пропустил вперед Настю, потом зашел сам и вновь накинул крючок у нас за спиной. Ивана нашли в рубке сидящим возле печки за столом и читающим какие-то бумаги. Естественно, в руке у него была кружка с чаем. Увидев нас, он засуетился — больше из-за Насти, естественно, — усадил на диван, сразу предложил чаю.
— Вань, а чего ты сюда — переехал, что ли? — поинтересовался я.
— Да как тебе сказать, — замялся он. — Тут работать лучше, чем у меня в общаге. Светло, чисто, тихо, печку натопил — так и тепло стало. Хоть живи.
Я увидел приткнувшийся в углу рубки большой рюкзак и решил, что Иван тут пожить остался. Ага, вон и автомат его, так что точно обосноваться собирается. Рубка за кабинет будет, а кубрик за спальню: чем не жизнь? Все просторней, чем у него там.
— Вань, Пашкина видел?
— Видел, часа два назад. Он уже чуток подшофе, рожа красная и контактный до ужаса.
— В смысле, пытался выпить затащить?
— Угадал, — ухмыльнулся Иван. — Насилу отбился.
— Хм… ладно… — задумался я. Керосинить водку с Пашкиным совсем не хотелось. — Насть, ты вот что… вон ту контору видишь?
— И что? — настороженно спросила она.
— Минут через… тридцать… — посмотрел я на часы, — да, тридцать… зайди туда и уведи меня нагло и безапелляционно.
— А сам не сумеешь? — опять съехидничала она.
— Сумею, но Пашкин обидится. А если жена утащила, то это вроде как форс-мажор, обстоятельства неодолимой силы.
— Сам ты форс-мажор… сплошной, — вздохнула она не очень искренне. — Ладно, уговорил.
Я даже тулупа накидывать не стал. Выскочив из рубки и плотно прикрыв за собой дверь, чтобы тепло не выходило, пробежал, стараясь не поскользнуться, до гнездовья «капитана рейда», постучался и рывком открыл дверь, вновь очутившись в тепле.
— О, Володя! — обрадовался сидевший за столом с книжечкой и бутылочкой Пашкин. — А я думал, что так в одну глотку пить и придется, — а это нехорошо, уже пьянство получается.
— Не, Михал Михалыч, не выйдет, — сразу отказался я. — Я с женой здесь — не одобрит.
— А чего это ты с женой? — спросил Пашкин таким тоном, словно заподозрил в этом какой-то злой умысел с моей стороны. Вроде как я специально зашел его обнадежить насчет собутыльника, а потом вот так взять да и обломать. — Сюда без жены надо.
— В следующий раз, не последний день видимся, — послал я ему луч надежды. — У меня просто вопрос возник по той теме, что тогда беседовали, помните?
— Помню, — кивнул он уверенно, — мозги пока не пропил.
— Так вот, я все это на досуге обдумал — и уточнить кой-чего захотелось.
— Чего?
— Вы помните, как Пашу тогда тварь покусала? Ну когда «Карась» в последний рейс пошел?
— Помню, но сам не видел, я тогда выходной был, — сразу ответил Пашкин. — А что интересует?
— Интересует, как это вообще случилось. Кто рядом был, кто все видел, как все вышло. Типа общую картину увидеть хочется.
— Картину, говоришь? — переспросил он, задумавшись. — Подумать надо насчет картины — рано это было, народ на работу не пришел. Так… кто у нас что про это знать может?
— В госпиталь его кто вез?
— В госпиталь? — задумался Пашкин еще глубже. — В госпиталь, в госпиталь… «скорая» не приезжала, и не дежурная машина, это я помню откуда-то. А я позже приехал, меня уже Горсвет вызвал. Кто же его везти мог? Вот комплект первой помощи у нас взяли, это я точно помню. Потому что не вернули: за него потом отчитывались…
Видимо, для того чтобы запустить маховики какой-то особо глубинной памяти, Пашкин налил себе полную стопку и разом замахнул, закусив соленым огурчиком, который положил на кружок колбасы, без всякого хлеба.
— Надо журнал проходной поднять, поглядеть, — вдруг выдал он. — Там наверняка все записано. И что за машина, и кто за рулем был.
— Поглядим? — сразу предложил я.
— Не, сегодня не поглядим: журнал уже новый, а старые у начальника охраны. А он выходной, сам понимаешь. Дома сидит да водку пьет, — добавил Пашкин, плеснув себе еще в стопку, а заодно предложив мне.
— Не, не могу, сказал же. Так что, мне тогда завтра заехать по поводу журнала?
— Завтра и заезжай, верно, — кивнул Пашкин, заворачивая очередной огурчик в очередной кружок колбасы. — Пойдем с тобой да и поглядим. Твое здоровье.
— Спасибо, — я проводил взглядом опустошенную стопку. — А про Валиева, что с Серых работал, сказать что-то можете?
— Да чего про него скажешь? — немного озадачился Пашкин. — Татарин такой… росту среднего, все шутил да болтал, только не выбалтывал. С подходцами такой мужик, чуток скользкий. Всегда такой первый подойдет, поздоровается, по плечу похлопает, про дела поинтересуется, а ты у него чего ни спроси — только отшутится. Время узнать захочешь — все равно человеческого ответа не получишь. Такой мужик.
— А до Серых он чем занимался, не в курсе?
— Не знаю. Чего не знаю, того не знаю, и врать не буду. Говорю же, от него ни черта не узнать было.
Настя меня спасла, потому что после третьей стопки Пашкин вновь начал становиться настойчивым и более чем прозрачно намекать, что у него без собутыльника водка в горло не лезет. Думаю, с этим утверждением он погорячился, потому что я наблюдал совсем обратное, но кто знает… В общем, Настя утащила меня обратно на «Ваню-комсомольца». Кстати, увидев в иллюминаторе физиономию Ивана и скосив глаза на название суденышка, я засмеялся, и когда вошел в рубку, то с ходу поздравил Ивана с обретением тезки. Тот сперва не понял. Потом посмеялся, потом посетовал на то, что теперь ему с этим житья не дадут. Очень может быть.
— Вань, ты про Валиева ничего не узнал?
— Когда? Выходные же, — напомнил он мне. — Завтра на Ферме поболтаю, может, и выясню что-нибудь. Кстати, вы с Федькой на рабочем месте появиться планируете?
— А надо? В смысле, реально надо?
— Да черт его знает, — почесал в затылке Иван. — Надо бы мелькнуть по крайней мере. Мне там тоже сидеть не резон весь день, я больше с твоими вопросами еду.
— Тогда, пожалуй, я с тобой и сгоняю. Вместе поедем — вместе вернемся.
— Только не с утра, я тут отчеты дописать хочу. Часов… в двенадцать двинем, хорошо?
— Без проблем. Отсюда?
— Отсюда.

* * *

С утра заехали за Федькой, обнаружив его, к моему удивлению, выспавшимся и практически не похмельным — прям огурчик. Если говорить честно, то после вчерашнего его заявления про «три по сто в буфете» я как-то ожидал, что он пойдет на второй круг. Не пошел. За что ему честь и хвала.
— Куда сейчас? — спросил он, втиснувшись на заднее сиденье «кюбеля».
— На Крупу: мне отчеты надо сдать по работам и акты подписать, — ответила вместо меня Настя. — А дальше меня на аэродром закиньте — и как хотите.
— Так погода опять нелетная вроде, — удивленно сказал Федька, пригнувшись и посмотрев в окошко. — Что там делать?
Снег валил уже хлопьями, покрыв тротуары и дороги вполне приличным слоем. Еще немного — и без чистки проезжей части не обойтись будет. Летать куда-то с такой видимостью точно не получится: метров со ста землю не разглядишь. Зато потеплело, и ветра вообще не было — тишина и белизна, прямо наслаждение.
— Профилактику всякую, — ответила она, — работы хватает. С Фермы вернетесь — и меня заберете оттуда.
«Кюбель» по-прежнему легко ехал по снегу и льду, вызывая у меня все больше и больше уважения. Ну надо же, такая вроде машинка… Даже машиной назвать трудно — жестянка какая-то простенькая на базе гражданского «жука», даже без полного привода, а вот поди же ты… И моторчик крошечный вроде, а тянет бодро с тремя людьми в салоне. Пожалуй, что я и вправду не прогадал, махнув на него «тазик».
На Советской увидели два «студебеккера» с подвешенными спереди отвалами, сгребавших снег к тротуарам. Это хорошо, а то с такими темпами скоро все улицы завалит. Крупа, до того раздолбанная и грязная, теперь побелела. Снег на месте большого газона посредине площади лежал ровным, нетронутым слоем, а вот вокруг его уже машины размесили. «Студеры» сюда пока еще не доезжали, похоже.
— Рому навещу, — сказал Федька, направляясь вместе с нами в здание. — Перетереть кое за что надо, на будущее. Он сейчас добрый и радостный — и машина у него, и денег срубил, так что самое время.
— Кстати, «тазика» на площади не заметил, — вспомнил я.
— Стесняется пока, может, — пожал плечами Федька, придерживая входную дверь перед Настей. — Или побоялся в снег выезжать.
— Да ладно, он нормально водит, — усомнился я в такой версии. — Я же видел.
— Тогда не знаю. Может, опять больным сказался — после выходных лечится.
— Это вероятней, — усмехнулся я.
На втором этаже разошлись. Мы с Настей в научный департамент отправились, откуда большинство заявок на полеты было, а Федька пошел в Горимущество.
Как выяснилось, мне в департаменте делать нечего было, так что я оставил Настю в финчасти, а сам спустился на улицу. Федька был уже у машины. Он курил и выглядел заметно растерянным.
— Случилось что? — спросил я сразу.
— Рома погиб, — ответил он, глубоко затянувшись папиросой.
— Как погиб?
— На хмыря нарвался, прямо у своего подъезда. Тот его в момент порвал, даже за кобуру цапнуть не успел.
— Точно?
Как-то я не очень удивился, услышав это. Чувствовал, что наши искания вызовут… что-то такое. Нет, что жертвой станет именно Рома, я никак не ожидал — скорее за самого себя опасался, но вот то, что его тварь порвала, — удивило.
Я как-то ожидал про пулю в затылок услышать или нож в спину. Странно. Похоже, что и вправду случайность.
— Когда случилось?
— Да в тот день, когда мы виделись. Он сюда заехал после складов, покрутился, машиной похвастался — говорят, потом домой поехал. И прямо у дома попался. Да не, все точняк, говорят, — добавил Федька, явно увидев мои сомнения. — Свидетелей много, и хмыря самого, считай, на нем застрелили. Там с вахтером люди стояли, все с оружием — как крики услышали, так и выскочили на улицу. Хмырь Роме на спину прыгнул и так рвал. Его с трех стволов чуть в клочья не разнесли, но Рома уже все, мертвый был.
— Блин, — выругался я. — Не знаю… осторожней нам надо, вот что.
— Да я не думаю, что это из-за нас кто-то, — скептически скривил морду Федька. — Ты как не фонарщик сам, ей-богу. Как ты хмырем управлять будешь?
— «Гончих» вместе с адаптантами забыл? — напомнил я.
Федька немного задумался, потом головой помотал, словно отгоняя нежелательные мысли:
— Не, так не бывает. Адаптанты — не люди уже давно, они сущность сменили. Но только в городе их нет и быть не может. Ну как ты с такой рожей через КПП?
— Федь, я не настаиваю, я просто… просто чувствую что-то, понял? Аккуратней нам быть надо, за спину поглядывать. Чует мое сердце — что-то мы такое зацепили, с чем до хрена неприятностей можно вытащить.
— А, это понятно, — согласился он. — Говорили за это уже, тут не спорю.
При Насте обсуждать это не стали, но над головой как плита бетонная повисла. Довезли до аэродрома, я еще и убедился, что все ее коллеги на месте, не одна здесь будет. Затем взял обещание дождаться нас в любом случае и никуда с территории аэродрома не уходить.
— Ты чего занервничал? — спросил она.
— Да так… случилось кое-что. Не напрямую с нами связано, но… в общем, ты без оружия никуда, понятно? И с оружием никуда.
— Хорошо, — вполне серьезно ответила она и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала меня в губы. — За меня не волнуйся, я не ребенок.
— Постараюсь, — поцеловал я ее в ответ.
Нет, не ребенок. И к риску привыкла, так что лишних проблем себе искать не будет. Но когда меня рядом нет — все равно волнуюсь. И знаю, что чем дальше, тем хуже будет, потому что мы действительно задели что-то большое, черное и очень грязное. И всю эту грязь, и все это зло развели здесь люди, живые люди, которые где-то здесь, рядом, и которые не хотят, чтобы их паскудные секреты вышли на всеобщее обозрение. Можно бы и не лезть, но… но у нас есть цель.
— Ты сейчас куда?
— К Ивану — и с ним на Ферму.
— Ну давай, езжай. Осторожно только.
Я осторожно. Я даже карабин из рук не выпускаю, равно как и Федька без автомата никуда. В машину сел — и над головой подвесил, в обрезиненные крючки, что приварены к каркасу. Машина военная: немцы тоже с оружием на ней ездили.
По пути оглядываться начал, смотреть — не сел ли нам кто-нибудь на хвост, — но ничего подозрительного не увидел. Машин все же в городе немного, любой хвост заметить проблемой не будет, пожалуй. Так что если кто-то и намерен за нами следить, то действовать он будет умнее, как мне кажется.
Иван был на месте, на «Ване-комсомольце». Федька с ним остался чаи гонять, а я к Пашкину побежал. И застал того прямо в дверях его конторы, явно куда-то направлявшегося.
— Михал Михалыч, а я насчет книги регистрации машин, — напомнил я о себе.
Тот задумался на секунду, вспоминая, потом кивнул, сказав: «Пойдем!».
Идти пришлось недалеко — в двухэтажное здание, прижавшееся к самой проходной. Пашкин потянул дверь, потопал валенками на крыльце, сбивая с них снег, и вошел внутрь, в темный, пахнущий сыростью подъезд. Сразу толкнул скрипнувшую дверь в какую-то комнатку у самого входа и махнул мне рукой, приглашая идти за ним.
— Ляксандрыч, тут парню помочь надо, — обратился он к средних лет лысоватому мужику со светлыми усами, одетому в военную форму, с красной повязкой на рукаве. На повязке было написано по трафарету белым: «Начальник охраны». Вот так, никто не ошибется.
— Какие проблемы? — спросил тот, протягивая мне руку. Ладонь оказалась на удивление широкой и крупной для человека такой комплекции, я даже удивился. — Матвейчук Борис.
— Бирюков, Владимир.
— Помнишь, когда «Карась» в последний раз ушел? — спросил Пашкин. — Тогда еще матроса с него тварь покусала, помнишь?
— Помню, ясное дело.
— Журнал с проходной на тот день посмотреть.
Ляксандрыч кивнул, встал из-за стола и подошел к большому двустворчатому шкафу. Вся верхняя полка его оказалась уставлена толстыми журналами, на корешках которых аккуратно были написаны даты.
— Так, — сказал начальник охраны, проводя пальцем по матерчатым корешкам. — Вот этот.
Он вытащил один из журналов, хлопнул его на стол, жестом предложив нам садиться. Что мы и сделали. Ляксандрыч толстыми как сардельки пальцами быстро перекидывал листы, пока не нашел нужной даты.
— Вот оно, — ткнул он пальцем в страницу. — Запись про выезд машины с раненым.
— Что за машина? — подался я вперед, одновременно вытаскивая из сумки блокнот.
— А вот, — он провел пальцем по строчке. — ГАЗ — полутонник, шестьдесят восьмой… и номер… вот, перепиши.
В моей действительности такой машины, как ГАЗ-68, не было, а в этой была. С тех пор как в здешнем сорок третьем году наладили производство военных внедорожников АР-43 в Москве, завод в тутошнем Горьком перешел на выпуск другой версии советского джипа ГАЗ-67 — с удлиненной базой и иногда закрытым кузовом, санитарной машины и чего-то вроде пикапа, маленького грузовичка, на который иногда устанавливали зенитные пулеметы. Вот из таких грузовичков здесь любили делать развозные фургончики — крепкие, проходимые и достаточно грузоподъемные.
— А вот это что за фамилия? — спросил я, переписывая номер. — Водитель?
— Точно, водитель, — ответил начальник охраны. — Играшин Вэ Вэ. Что-то еще надо?
— Угу, если можно, — кивнул я. — Откуда машина и к кому приезжала. И когда.
— Когда — скажу, — ответил тот, перелистнув страницу назад. — С утра и приехала, въезд в пять-пятнадцать. А вот чья машина и к кому — не знаю.
— К «Карасю» и приезжала, — уверенно сказал Пашкин. — Я их там сто раз видел. И водила всегда один и тот же был. Водку он забирал прямо с баржи.
— Это когда она с грузом приходила, так? — обернулся я к Пашкину.
— Ну да.
— А тут баржа уходила, верно?
— Привез чего-то, наверное. Да помню я и машину, и шофера — вечно здесь крутился.
Слово «шофер» Пашкин произнес с ударением на «о», как «шо  фер».
— А машина частная или конторы какой? — решил я уточнить.
— Не знаю, — развел руками Пашкин, — чего не знаю, того не знаю. Написано на будке ничего не было, это точно.
— А на КПП кто тогда дежурил? Можно с ним поговорить будет? — вновь обратился я к Матвейчуку.
— Дежурил… — глянул он в журнал, на подпись вахтера. — Ляхов дежурил, но он уволился уже. Костя Ляхов.
— А где сейчас?
— На рынке, тоже в охране. Найдешь его, не проблема.
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста.
Пашкин вышел со мной, тряхнул руку на прощанье и почесал через заснеженную территорию куда-то по своим делам.
Иван на «Ване-комсомольце» совсем обжился — это было видно по тому, как он свои вещи по рубке и кубрику разместил: уже так, как дома. Хотя не могу сказать, что я его не понимаю. Более того, его отлично понял Федька, вдруг схвативший меня, когда Иван спустился из рубки в кубрик, и зашептавший в ухо:
— Как лед сойдет, давай буксира наймем, а? И ту плавконтору сюда притащим. Ванька сказал, что до нее никому дела не было, там и бросят. Поставим здесь на якорь, на квартиры поделим да и жить будем, а? Зато прикинь, как жить просторно можно, и никаких тварей. А если в Сальцево съехать задумаем, то прицепим к буксиру и утащим. А?
— Я бы не в Сальцево уехал.
— Блин, да оно еще хрен получиться может! — возмутился Федька. — А тут хренак — и целая вилла на воде. Мне потом в наследство оставишь жилплощадь, буду там запасных девок селить.
— Это каких?
— Ну с которыми сейчас никак, сейчас типа с другой, но если та надоест…
— А-а, — кивнул я, — шариат, понимаю.
— Ну типа, — заржал Федька. — Так чего?
— Я не против.
Ну, если до ледохода доживу одним куском и при этом никуда из этого мира не уйду — почему бы и нет? Там действительно места много: на две квартиры разгородить — и хоромы получатся. И действительно безопасно.
Кстати, на кораблях здесь народ вообще живет — достаточно сейчас на палубу выйти и оглянуться. Весь город в общагах ютится или таких конурах, как мы с Настей снимаем, так что ни в чем не проигрывают. Да и с топливом в городе проблемы нет, достаточно одно его название вспомнить. Вон на рынке контора есть, например: плати деньги — и тебе хоть тонну угля привезут, хоть десять. А там еще целый трюм, сваливай — не хочу.
Иван поднялся из кубрика уже одетым и вооруженным. Спросил:
— На чем едем?
— На казенной, и ты едешь один.
— С чего это? — напрягся Иван, явно рассчитывавший на компанию и дружеский треп по дороге туда и обратно.
— Вань, дела появились.
— Это какие?
— Вечером заеду и расскажу. Ты во сколько обратно приедешь? — невинным тоном поинтересовался я так, словно Иван уже на все согласился.
— А я что, один попрусь?
— Вань, вокруг все занесло, никаких засад быть не может, к дороге просто не подойдешь и по ней не убежишь, она одним концом в КПП упирается, а другим в Ферму. И… — тут я на часы глянул, — через тридцать минут туда «Пепелац» пойдет, к нему и пристраивайся в хвост.
Уговорил, как ни странно. Иван махнул рукой и потопал к «шевролету».

* * *

На рынке было не так многолюдно, как обычно. Дороги заваливало снегопадом, так что большинство торговцев из колхозов осталось сидеть по домам ждать «летной» погоды. Не все, разумеется, но все же обычной толпы не было. Стоянку тоже никто еще не почистил, машины стояли кое-как, вкривь и вкось, куда кто сумел доехать по разъезженному грязноватому снегу.
Мы с Федькой попрятали длинноствол под задним сиденьем «кюбеля», чтобы и с собой его не таскать, глаза не мозолить, ну и чтобы не украли его при этом. Пошли, перешагивая через надавленные колесами машин в снегу маленькие валы к воротам, где в деревянном, малость покосившемся домишке квартировала охрана.
Оттопав снег с ботинок на крыльце, прошли в скрипучую дверь, обитую изнутри толстым войлоком. Подумалось даже где-то в глубине сознания, что неплохо было бы этот войлок на обратном пути реквизировать и пустить на утепление «кюбеля». Жаль только, что мешать будут наверняка.
Из узкого и темного тамбура вошли в довольно просторную и светлую комнату, стены которой были незамысловато оклеены старыми газетами, а мебель состояла из одного стола, одного же стула и нескольких огромных дерматиновых диванов с высоченными спинками, стоящих вдоль стен. За столом сидел невысокий седой мужик с короткой бородкой, одетый в толстый свитер с тряпочными вставками на локтях и плечах, с повязкой «Начальник караула», который сейчас сосредоточенно вписывал длинное слово в кроссворд. Еще двое в военной форме без погон, но с красными повязками, играли в шашки. Глянули на нас мельком и вернулись к своему занятию.
— Чем могу помочь? — вопросительно посмотрел на нас седой, отложив карандаш.
— Мы из Горсвета, — чуть не хором представились, одновременно показав удостоверения. — Хотели бы с одним вашим сотрудником пообщаться, если не возражаете, — закончил фразу уже я.
— Горсвет? — явно удивился мужик.
— Да, один случай нападения темной твари расследуем, аномальный вроде как, а ваш человек свидетелем получается, — выдал я необходимую дозу полуправды.
— Да? И кто же?
— Константин Ляхов. Есть такой?
— Есть, есть такой, сейчас на службе, — закивал головой начальник караула. — На обходе сейчас. Подождете?
— Подождем, что еще остается.
Ждали на диване. Федька курил — тут не запрещалось, к его счастью. Ляхов пришел минут через двадцать — не один, а в компании с еще одним охранником. Одеты в добротные короткие полушубки, на ремнях пистолеты в кобурах и дубинки деревянные с обтянутыми резиной ручками. Оба парня высокие, блондинистые, лет по двадцать пять каждому.
— Костя, тебя люди ждут, — показал в нашу сторону начкар.
Мы разом поднялись навстречу, и взгляд Кости стал явно настороженным. И пока эта настороженность не переросла в неконструктивную неприязнь, я разулыбался широко, протянул руку и представился:
— Владимир Бирюков, из Горсвета.
— Горсвета? — с таким же, как и у его начальника, недоумением переспросил тот.
— Да, Горсвета, — подтвердил я. — Можем поговорить? Про один старый случай расспросить хотелось бы.
— Чайку, может? — предложил Федька. — С булочками и всем таким?
Булочкам Ляхов противостоять не смог — отпросился на четверть часа у начальства и пошел с нами в сторону чайной. Быть на базаре и туда не зайти — почти что преступление, если объективно, так что Федька первым сказал то, что у меня только лишь формулировалось.
— Тихо сегодня, как я погляжу, — сказал я исключительно для завязки разговора, когда мы вновь вышли на улицу.
— Да, заносов боятся, спокойно, — подтвердил Ляхов. — Работы почти и нет.
— А так много ее?
— Да по-разному, в выходные постоянно проблемы. То подерутся, то вообще до поножовщины. Сами знаете, какой народ у нас здесь… нервный все больше. На прошлой неделе до стрельбы дошло: какой-то дурак спьяну сначала в торгаша пять раз из вальтера пальнул, а потом себе в башку.
— Убил? — уточнил Федька.
— Торгаша?
— Кого-нибудь.
— Торгаш за прилавок залечь успел, ни царапинки, а себя — да, убил, мозги раскидал.
— А с чего вдруг?
— Да хрен его знает, — пожал плечами Ляхов. — Мало у нас здесь такого случается, что ли? Я попервости, как сюда попал, тоже подумывал себе пулю в башку закатать да не мучиться дальше. Когда с карьера в порт в охрану перешел — и то как праздник было. А там, — он ткнул большим пальцем куда-то себе за спину, подразумевая прошлую жизнь, — в банке работал, чисто все, тепло, девушки вокруг, корпоративы, друзья. Сами посудите, каково все это сменить?
Это понятно, тут он прав. Тут статистику по самоубийствам и убийствам глянуть — жить не захочешь. Если бы не непрерывно попадающие сюда новички, тут бы все обезлюдело давно.
Навстречу нам попался еще один парный патруль охранников, которые кивнули Ляхову, с любопытством глянули на нас и прошли мимо. В чайной тоже было непривычно немноголюдно, половина столов свободна, что для этого времени вообще аномалия. Зато принесли все быстро, молодая конопатая толстушка-официантка скоренько расставила по небольшому чайнику каждому и по тарелке выпечки. Лично я ватрушки взял, парочку: очень здесь хороши.
Константин время тянуть не стал, а сразу запихал в рот чуть не половину пирожка, промычав с усилием:
— Так о чем говорить будем?
— Ты когда в порту работал, там случай был — человечка с баржи «Карась» тварь подрала. Помнишь такое?
Подумал Ляхов всего пару секунд, потом кивнул согласно.
— Отлично, — достал я из сумки блокнот. — Ты машину с покусанным выпускал, а водителем был Играшин…
— Васька Играшин, все верно, — опередил меня Ляхов.
— Знакомы с ним?
— Сейчас не очень, а тогда общались. Он часто в порт приезжал и стоял там подолгу, так что доводилось поболтать.
— А он вообще на кого работал? Или на себя?
— На кого? — Константин задумался, даже жевать прекратил. — Он вообще при «Карасе» был, но что-то еще было… Ну да, он на магазинщика этого работал, как его… на Советской у него еще ликеро-водочный…
— Червонцева? — с ходу вспомнил Федька.
— Вот-вот, на него, — закивал Ляхов. — Он и товар с «Карася» брал — тому возил, и на баржу что-то привозил… В общем, даже и не пойму, где у него основное место работы.
— По-всякому бывает, — сказал я и задал следующий вопрос: — А заехал он тогда через тебя же, так?
— Через меня, точно помню.
— А с чем? — перехватив его непонимающий взгляд, расшифровал вопрос: — Привез что-то или что-то забирал?
— Хм… вроде еду привез, — не совсем уверенно сказал Константин. — Он всегда перед рейсом приезжал, вроде из магазина привозил весь набор жратвы на рейс… Ну и тогда, наверное, что ему еще делать было? А чего за интерес у вас — вы же вроде монстрами занимаетесь?
— Монстрами, — сказал я, решив, что не надо напрягать собеседника излишними подозрениями, надо и о монстрах поговорить. — Как вообще нападение произошло, помнишь?
— Я не видел, я же на КПП был. Заорали, стрельба началась, потом Васька со своим фургоном едет, а с ним в кабине Пашка Длинный сидит, лица нет. И свет на ногу.
— А кто там был вообще? Ну там, где все случилось?
— Блин, — опять озадачился Ляхов, — сейчас так запросто и не скажу. Ну экипаж «Карася» был, Васька, значит, и кто-то еще… был еще человек, даже не знаю, как его и звали. Он редко появлялся, всегда приезжал на «эмке» черной.
— Номер не помнишь?
— Нет, в журнале должен быть. Да там и имя его должно быть записано. Он тоже в мою смену приехал. Он с Серых и Валиевым общался обычно. Но редко бывал, я его пару раз всего видел.
Точно, имена в журнал записывались, в этом я убедился. Ничего, доедем до порта и опять посмотрим, мы уже дорогу выучили.
— А Играшин, наверное, все видел, что там и как случилось?
— Видел, ясное дело, — отпив чайку и закусив остатками пирожка, сказал Ляхов. — Он там с ними и был.
— Потом с ним виделись?
— Пару раз, случайно, уже здесь, когда он на базар приезжал. А что?
— Да нам бы у него подробности узнать. Не знаете, где живет и где его искать?
— Нет, не знаю, — покачал головой Ляхов. — Друзьями не были — так, болтали просто. А что такого странного в нападении? Все как обычно вроде, кинулась тварь, укусила кого-то, застрелили.
— Это на первый взгляд так, — отбрехался Федька. — А так несколько нестыковок интересных вылезло.
— А, ну да, Пашка Длинный у вас в Горсвете же работает теперь, так? Он рассказал?
— Точно, — подтвердил его догадку Федька. — Знакомы?
— Да, и общаемся даже.
Это плохо, что они общаются. Так информация про то, куда мы ходим и кому какие вопросы задаем, до Паши и тех, кто за ним стоит, дойти слишком быстро может. Это нам точно не в кассу, но… хрен ли тут поделаешь. Осторожней надо быть. И быстрее.
В общем, на этом и попрощались. Ляхов допил свой чай и заторопился в караулку, а мы с Федькой еще пару минут посидели и тоже пошли к воротам.
Стоянку уже чистили, знакомый «студебеккер» с отвалом неторопливо катался по ней, отталкивая валы снега в стороны, а заодно перекрывая выезд целому ряду машин. Пришлось взяться за лопату, которая, к счастью, входила в стандартный инструментальный комплект «кюбеля», и через пять минут энергичной работы проезд был пробит.
— Куда теперь?
— Куда? — переспросил я. — Да я бы, пожалуй, опять с Шалвой потолковал.
— Зачем? — удивился Федька.
— Если у хозяина того «газона» и его водителя все дела на Советской, то Шалва его как облупленного знать должен. Расспросим осторожненько.
— Червонца и так все знают.
— Где «газончик» обычно стоит или стоял — знаешь? — повернулся я к нему.
Федька чуть смутился, помотал головой:
— Не, ни хрена.
— А Шалва может знать, как мне кажется.
— Может. Давай в шашлычную.
Советская была вполне прилично почищена, но снег валил все сильнее и сильнее, машины ехали с включенными фарами, хотя до темноты было далеко. Прохожие все больше и больше напоминали снеговиков: снег на одежде таять не успевал. Приткнулись возле шашлычной, зашли внутрь, где и узнали, что Шалва поехал в хинкальную. В хинкальную, как оказалось, он не приезжал, из чего я сделал вывод о том, что его нужно искать в гостинице. И точно, прямо у ее подъезда заметили большой пикап — додж сороковой модели, то есть с закрытой, как у нормальной машины, кабиной. В моей действительности такого в ленд-лизе не помню, а здесь частенько попадается. Если бы попалось мне — точно не отказался бы: там и полный привод, и не течет, и в кабине тепло. А Шалва на нем еще всякое нужное для своей работы возит — все же три четверти тонны грузоподъемность.
— За «любезностями» приехал, — догадался я, паркуя «кюбеля» прямо за его машиной.
— За чем? — не понял Федька.
Пришлось объяснить, пока до подъезда гостиницы шли, — он посмеялся. Обстучали обувь о железную решетку, вошли в тамбур, где нам посветили в глаза.
— Шалва здесь? — спросил я у узнавшего меня портье, расстегивая куртку.
— Скоро будет, — ответил он после секундной паузы. — Вы в бар?
— Да, наверное.
— Пойдемте, я вам налью чего скажете, — поднялся тот из-за стойки.
Ага, Иры, видать, в баре тоже нет. Угадал я, получается. Ох, дождется Шалва, заложит его кто-нибудь из персонала жене… А может, ей все равно?
— Пивка, наверное? — предположил портье, зашедший за стойку.
— По одной можно, я думаю, — высказал свое мнение Федька, посмотрев на меня.
— Ладно, уговорил, речистый, — вздохнул я и кивнул.
Тот быстро наполнил две кружки, поставил перед нами на столик и присовокупил к ним вазочку ржаных соленых сухариков.
В баре было пусто, да это и понятно: здесь постояльцы все больше по делу приехали, а сейчас самое время для дел, а дела опять же в городе. Так что мы просто сидели в полной тишине и смотрели, как за зарешеченным окном валит снег и проезжают редкие машины.
Сначала в баре появилась Ира, довольная и раскрасневшаяся, которая, увидев нас, чуть смутилась, но все же несильно. А уже следом за ней зашел Шалва с чуть озадаченным видом: портье ему сказал, что ищут.
— А! — заметно обрадовался он, убедившись, что это всего-навсего мы. — Володя, Федя, как дела?
— Твоими молитвами, Шалва, — ответил Федька и спросил в свою очередь: — Посидишь с нами? Совет нужен, или консультация, или как хочешь назови.
— Сяду, чего не сесть? Ирочка, — обернулся он к буфетчице, — мне тоже кружечку налей. Вам еще по одной?
— Нет, мы эти только начали, — отказался я, попутно заметив некую гримасу неудовольствия у Федьки на лице. Ну да, тут тепло, тихо, хорошо, пиво вкусное, можно до завтра сидеть. А по результатам разговора с Шалвой нам черт знает куда еще ехать придется и что делать. Нет, по кружечке пока в самый раз: не зря говорится, что кружка в обед — шаг в неизвестность.
Ира наполнила оловянную кружку, передала Шалве через стойку. Он с кряхтеньем — вес все же — уселся с нами.
— Шалва, нам бы про Матвея Червонцева расспросить, — сказал Федька.
— А зачем он вам?
— Не он — человека одного ищем, вроде на него работал, а может, и работает.
— Как зовут? — сразу спросил Шалва. — Может, я знаю?
— Василий Играшин, на «газончике» с маленьким кунгом ездил, — выложил я ему практически полный запас наших знаний.
— Знаю Играшина, — уверенно заявил Шалва. — Но он не водила, да, он это… ра квия… он как охрана при Матвее всегда был. А водилой не был, точно говорю. У Матвея даже свой шофер другой. И с Матвеем он и переехал, кажется.
— Куда переехал? — насторожился я.
— Матвей здесь с кем-то поссорился из руководства городского. Не сильно, я думаю, иначе вообще со свету сжили бы его, но имущество в городе он больше распродал. — Шалва постучал ладонью по подоконнику, добавил: — Этот дом его был, да? Я купил.
— Так куда переехал-то? — спросил уже Федька. — В Сальцево?
— Зачем в Сальцево? В Захолмье перебрался. Зато там теперь большим человеком стал, первая, ра квия… акула, да? Продукты перекупает, лесопилка его, там все скупил, там и живет теперь. Здесь, в Углегорске, у него автосервис только остался, насколько знаю. Он официально долю свою продал кому-то, но все равно он ему принадлежит.
— А что за сервис? — вытащил я блокнот и карандаш.
— На Коминтерна, рядом с базой разведбата, знаешь?
— А, знаю, — закивал Федька. — Хороший сервис, мне там пусковую пневматику на опеля ставили. Так это его?
— Его, его, — подтвердил Шалва. — Неплохо развернулись, прибыльное место. У них раньше и горбезопасности машины чинились, и администрации, пока крыша была оттуда.
— А кто крыша? — спросил я.
— А УпрО, насколько помню. Я с ним человека оттуда часто видел, Айваром зовут, башкир из этого самого УпрО.
— Не Валиев фамилия? — выстрелил я наугад.
— Да, Валиев, точно, — подтвердил Шалва. — Кто-то сказал мне. У нас тут не Москва, все равно все всех знают.
Опа, вот оно как… все интересней и интересней. Милославский с горбезопасностью в друзьях, а про начальника УпрО говорят, Бабинова, что он с нашим профессором чуть не в десны лобзается. Серых — «кровь от крови и плоть от плоти» ведомства Милославского опять же. Валиев — из «упродов», то есть опять прямая связь. И что это? Раскол, или так и было задумано?
Нет, так задумано быть не могло, Милославский с ума сходит по результатам работы Серых. Если бы так все и замышлялось, то не было бы всей этой отчаянной суеты. Раскол все же? Но, блин, немалый раскол, получается, целая не то что банда, а структура отвалилась, так? И не просто отвалилась, а продолжает существовать.
И как Рому коррумпированного тварь порвала? Нет, я понимаю, что свидетели, и все такое, но… И почему Рому? При чем тут Рома? Что Рома мог знать и что видеть? А ничего. Не знал он и не видел ничего.
— А кем Валиев этот в УпрО работал, не знаешь?
— Э, кто будет мне рассказывать? — удивился Шалва вопросу.
— А что потом случилось? Горбезопасность Червонцева больше не прикрывала?
— Так выходит, да, — подтвердил Шалва. — Тут Тенго… Тенго помнишь? — Дождавшись моего кивка, Шалва продолжил: — Тенго больше про это знает, потому что сам понимаешь, кто кому крыша, да?
Это я понимаю. Тенго — племянник, в разведбате не последний человек. Кто еще будет дядин бизнес прикрывать? Надо бы побеседовать с ним, парень он неплохой, и пили уже вместе.
— Если с ним поговорить, польза будет? — спросил я на всякий случай.
— А поговори, может, и будет, — ответил Шалва.
Посидели еще, но больше ничего особо полезного Шалва не сказал, разве что назвал несколько имен людей, близких к Матвею Червонцеву. Но с этими именами никакие звоночки не звенели, ничего общего с нашими делами — на первый взгляд, по крайней мере. Переписали всех в блокнот на всякий случай, поблагодарили хозяина, который отказался брать деньги за пиво, и вышли на улицу.
Уже темнело. Мотор «кюбеля» успел остыть, так что я дал ему немного поработать на холостых.
— Куда теперь? — спросил Федька.
— Я бы на сервис глянул. Поинтересовался бы там насчет утепления салона, а заодно и огляделся.
— Можно. Если ничего интересного, то, может, и вправду тебе твой гроб на колесиках утеплят, — согласился Федька. — Хотя я на твоем месте нормальный грузовик бы взял. Вон в опеле моем никаких проблем, тепло и хорошо.
— А чего мы тогда все время на моей ездим? — ехидно поинтересовался я.
— Так ее не жалко.
Улицу опять неслабо засыпало снегом, даром что чистили проезжую часть совсем недавно. Стало заметно скользко — «кюбель» даже чуть буксанул при трогании, но самоблокирующийся дифференциал замкнулся, и машина легко тронулась с места. Фары больше высвечивали кутерьму кружащихся снежинок, чем освещали дорогу. Вспомнилось, что в Горсвете говорили о том, что в дни снегопадов нападений темных тварей становится больше всего. То ли люди слишком поздно замечают опасность, то ли сами твари становятся активней. Федька достал папиросу, но курить я ему не дал: не фиг.
— Никакой в тебе душевной доброты, — сказал он, убирая ее обратно в портсигар.
Машины, какие попадались навстречу, ехали очень неторопливо, осторожно. Даже подумалось, что эдак придется цепи скоро надевать, чего не хочется: они колеса портят. Добрались до площади Коминтерна, большой, грязной, обшарпанной, скудно освещенной. Ворота сервиса были как раз напротив ворот трамвайного депо, в котором теперь размещалась база разведбата, — все как Шалва и объяснил. Остановились под самым фонарем, вышли, прихватив на всякий случай уже и «длинное» оружие. Как-то ограниченная видимость, помноженная на темноту, напрягает.
Сам сервис располагался в бывшем гараже пожарной части, насколько я понял. Двое больших ворот, рядом с ними дверь в глухой стене. Окон, выходящих на улицу, вообще нет. Над воротами и дверями по фонарю, освещающему стену и тротуар перед ней. Звонок. Над воротами вывеска «Автосервис». Все.
— Оглядимся, — шепнул я.
Прошли туда-сюда, обнаружили, что за углом гаража еще и ворота, за которыми стояли, засыпаемые снегом, несколько машин, скудно освещенных фонарем, свисающим с провода. Похоже, что машины или в очереди на ремонт стоят, или уже из ремонта выпущены, хозяев дожидаются. Сервис как сервис, в общем. Дальний конец двора упирался в стену с дверью и еще одними гаражными воротами.
Звонок оказался на удивление громким, не ожидал такого. Открылось окно в металлической двери, откуда нам в глаза посветили. Лязгнул засов, дверь распахнулась, пропуская внутрь, в тепло. Гараж, в который мы попали, был просторным — на три смотровых ямы. На самой дальней стоял точно такой же «блиц», как у Федьки, а над второй на подпорках висел серый «Опель Олимпия», под которым о чем-то негромко спорили двое слесарей.
— Добрый вечер, чем помочь могу? — спросил впустивший нас среднего роста худощавый мужик в чистом рабочем комбинезоне из ткани хаки, явно предназначавшейся для шитья военной формы. На поясе у него висел наган в кобуре. Не слесарь — или менеджер, или просто охранник.
— Утеплением занимаетесь? — спросил я, сбивая с куртки снег на бетонный пол.
— Обязательно, — сразу ответил тот. — А что утеплять хотите?
— «Кюбеля».
— Можно. Войлоком и брезентом прикроем, чтобы не вытирался. И тент утепляем. И воздуховоды от мотора проводим. Можем даже печку маленькую поставить. Когда сделать хотите?
— А по времени сколько займет?
Федька, пользуясь тем, что на него никто не обращал внимания, неторопливо гулял по гаражу, оглядываясь по сторонам.
— Да за день управимся, край — за два, сколько людей свободных будет, — сказал мужик в чистом комбинезоне. — Если сейчас договоримся, то панелек заранее нарежем, останется только прикрепить. Быстро: машина ведь как корыто с колесами, везде добраться удобно. И заказывают часто такое.
— А стоить сколько будет?
— Только панели или с воздуховодами? И с печкой?
На улице забибикала машина. Мой собеседник извинился, выглянул в окошко, затем обернулся ко мне:
— Подождите минутку, наша машина пришла. Надо ворота открыть.
— Без проблем.
Мужик накинул на плечи тулуп и пошел к другой двери, в противоположной стене, которая, по моим прикидкам, как раз во двор с машинами и должна была выходить.
— Прикрыть? — спросил я мужика, показав свой карабин.
— Если в дверях постоите — буду благодарен, — кивнул он.
— Опять без проблем.
Оно и понятно — вроде все тихо, но ведь темно уже на улице, а значит, некий риск в каждом таком выходе присутствует. Мужик отодвинул засов в двери, в цех ворвалась волна холодного воздуха. Я встал прямо на крыльце, оглядываясь и держа американский карабин наготове.
Как и предполагал, дверь вела во двор. В тот самый, в который мы с улицы через ворота заглядывали. Ничего нового не заметил, разглядел лишь хорошо натоптанную тропу, которая вела из-под моих ног к дверям в дальней стене. Офис у них там, что ли?
Мой спутник между тем распахнул ворота, и во двор вкатился серый как мышь «жук», только непривычно высоко сидящий на зубастых колесах. Машина подъехала к воротам в дальней стене, из нее выбрался водитель — некто в теплой куртке «бомбере» уже нового изготовления, распахнул ворота.
— Спасибо, заходим, — сказал менеджер, который между тем успел закрыть на замок ворота во двор и вернулся к двери.
— Без проблем, — в очередной раз повторил я, задумавшись. А задумался потому, что увидел в глубине того, второго гаража «газончик» с кунгом. Номера не разглядел, темно, но машина была именно такой, на которой некто Василий Играшин, вовсе не водитель, а охранник Матвея Червонцева, приезжал тогда в порт. И он же вез тогда покусанного тварью Пашу в госпиталь.
— Это что за машина такая интересная? — спросил я между тем у менеджера.
— Тоже «кюбель», «тип восемьдесят два Е». Кузов гражданский на шасси военной машины, для командного состава делали. Супермашина — вот она как раз и теплая, и удобная, и проходимость как у обычного «кюбеля». Так что решил?
— Давай по цене прикинем, потом уже решу, лады?
— Пошли, — кивнул он в сторону своей конторки, над которой на стене висел немецкий автомат.

* * *

— Вов, да чо ты заморачиваешься с этим Ромой? — сказал Федька после того, как я вновь поделился сомнениями. При этом он грыз спичку, потому что покурить, перед тем как сесть в машину, он не успел, а в машине уже я не позволил. — Свидетели есть, нормальные, просто люди. Тварь убили, ее опять же все видели. Твари не дрессируются, адаптантов в городе не может быть, так что тут все ясно. Совпадение.
— Ты понимаешь… я вообще не верю в совпадения, если честно. Ни в какие. Знаю только, что Рома поимел дела с нами, даже машину мою купил — и сразу помер. А мы, похоже, копаемся в таком дерьме, что за него нам башку снести — как два пальца, сам понимаешь.
— Это да, но…
Мы ехали в сторону порта, поговорить с Иваном. Перед этим заскочили в продуктовый, я по списку Насти домой едой закупился, а вот теперь в порт. И думал, думал, думал. Кусочки головоломки постепенно складывались в какое-то подобие картинки, и Иван, как я надеялся, мог к ней добавить еще несколько, причем ключевых. То, что в городе подспудно шла борьба за обладание секретом «ухода с уровня», было ясно уже сейчас. Но вот кто с кем и как боролся — тут никакой покуда ясности. И еще менее ясно, удалось ли действительно пробить «проход», или ничего из этого пока не получилось. То, что мы оказываемся в центре этой интриги, можно считать невезением, но это при условии, что я хочу остаться здесь, в Отстойнике. И в таком случае знак «минус» меняется на «плюс», и риск становится лишь сопутствующим — от него просто никуда не денешься.
Так… моя машина. Рома же уехал на моей машине, покатил на работу, сделал выписки для меня же, потом вышел на улицу… где было темно и паскудно, где разглядеть человека можно чуть ли не в упор, сел в мою машину, по которой меня уже половина города опознавала, и поехал домой. А вот если, например, за ним кто-то следил? Не так — не за ним, а за моей машиной, логично ожидая увидеть в ней меня. Просто потому что я сам не знал о том, что продам Роме «тазик». И никто не знал. Этот самый «кто-то» мог просто ехать следом, подождать у складов Горимущества, например, затем на Крупе, все выжидая удобного момента… Удобного для чего? В Рому не стреляли, даже приняв его за меня, его безусловно разорвала тварь, тут все по-честному, действительно свидетелей множество.
— Федь, а как тварь удержать в… камере, например?
— Ну как… как на Ферме держат, — повернулся Федька ко мне. — Темное место, лишь бы закрывалось плотно. По-настоящему плотно. Ну и замок, в свете новых веяний, чуть посерьезней быть должен — они, вишь, умеют простенькие засовы отодвигать. Научились. А к чему ты это?
— А как сделать так, чтобы в темном месте гарантированно тварь завелась?
— Хрен его знает. — Он заметно озадачился. — У Ваньки спросить надо, он в курсе, наверное. Как-то ведь заводят в научных целях — не ждут же у моря погоды, заведется или нет.
— Вот именно. На Ферме заводят. Серых ушел с Фермы, то есть знал, как их заводить. У Червонцева крышей был партнер Серых, так? «Упрод», а они же и охраной Фермы занимаются. И Милославского лично. То есть все, что Ферма знает, было известно и им, так?
Из переулка неожиданно выкатился грузовик, подрезав нашу машину и заставив меня выматериться. «Кюбель» чуть занесло на скользкой дороге, но я его легко выправил. Ладно, разъехались.
— Ты к чему это все? — переспросил Федька.
— Да вот думаю… если можно вырастить тварь в темной комнате, почему нельзя ее вырастить в темном кунге?
— Ну… можно, наверное, — чуть озадаченно сказал Федька. — Почему нельзя? Можно… точно можно. Все условия соблюдаются. Там же главное то, что помещение должно было людьми посещаться, след ауры человеческой нести, иначе хрен там что окажется, кроме «травки»… Ну да, можно. Но только ты вот что скажи: как сделать так, чтобы тварь напала на того, кто нужен, а не первого попавшегося. На тебя же, например.
— Кто мне рассказывал, что твари всегда атакуют раненого?
— Верно, всегда, — подтвердил Федька. — Блин, дай покурить, я без папиросы щас думать не могу.
— Ты и с ней не можешь. Да потерпи две минуты, сейчас уже в порту будем. Настя меня грохнет потом, если от одежды табачищем переть будет. Ты мне вот что скажи: почему твари атакуют раненого? По какому признаку определяют, что он ранен?
— Аура? — предположил Федька. — Ну и кровь, наверное.
— Вот! — стукнул я по рулю. — А если на кого-то крови брызнуть, как вариант? Просто так, чуть-чуть. Сработает?
— Не знаю, надо Ваньку спрашивать, — опять отболтался Федька. — Но может сработать, наверное. А где на Рому брызнуть могли?
— На Рому? А нигде. А вот в машину — запросто, она даже не закрывалась. На Крупе, например, пока Рома ходил в здание. Подойти, брызнуть на сиденье… ее много не надо ведь, наверное?
— Я думаю… — протянул Федька, — что не надо. Блин, фургончик, в кузове тварь… подождать возле дома или следом доехать, открыть дверцу, посмотреть шоу и свалить. Так?
— Ну не знаю пока, но как версия вполне годится.
— Вов, тогда тебе точно совсем осторожным надо быть, ты въезжаешь? Тогда мишень — ты.
— И ты.
— Мля…
— Где машина сейчас может быть? «Тазик» в смысле.
— Черт его знает… — задумался Федька. — Если бы убийство заподозрили, то в Горбезопасности, а так… у коменданта Роминого дома неплохо поинтересоваться было бы, он должен знать.
— После Ивана заедем.
Федька только кивнул, после чего поправил на коленях ППШ, перехватив поудобней. Ну и правильно.
Территория порта была завалена снегом, в котором нечто гусеничное с отвалом сделало проезды. Что именно их делало — не знаю, просто за следами плуга шли четкие отпечатки звеньев гусениц. Огней было немного, но основные места освещены. Звук двигателя «кюбеля» отражался от стен складов, умятый плотный снег скрипел под колесами.
Наш отдельский «шевролет» уже стоял на привычном месте возле причала, а в рубке «Вани-комсомольца» горел неяркий свет. Приехал Иван, похоже. Остановились, потом огляделись. Никто на нас не бросился и никто не стрелял. Быстро пробежали по пирсу, заскрипели под ногами сходни. На палубе поскользнулся и чуть не грохнулся: смесь снега и голого металла оказалась лучше всякого катка. Федька тоже зачертыхался сзади, так что и он оценил.
Рубка была заперта, но Иван нас услышал. Я даже постучать не успел, как дверь распахнулась, уронив на темную палубу косой прямоугольник света.
— Заходите.
Зашли. Тепло, хорошо. Рубка окончательно превратилась в рабочий кабинет Ивана.
— Вань, ты комнату в общаге сдашь обратно? — спросил Федька, которого, похоже, посетили подобные же мысли.
— Не знаю пока, если честно, — сказал Иван, присаживаясь возле печки и приоткрывая скрипучую дверку. Подбросив чуток угля, он дверку закрыл и поднялся на ноги, повернувшись к нам. — Чаем вас поить?
— Пои, не ошибешься, — сказал я, стаскивая тулуп и вешая его на крючок. — Узнал что-нибудь интересное?
— До фига чего узнал, — ответил он, со стуком опустив на конфорку увесистый чайник. — Полный, долго закипать будет.
— Да у тебя все так, — махнул рукой Федька, демонстрируя полное отсутствие надежд на исправление Ивана.
— Ели? — Иван достал из-за окна авоську с какими-то свертками и вытащил оттуда круг колбасы. — Могу бутеров нарубать.
— Не откажемся, — сказал я, усаживаясь за стол. — Расскажи, что узнал.
— Первые — вы.
Рассказал я Ивану все. Сначала думал что-то придержать, а потом махнул на эту мысль рукой — от недосказанности и непоняток можно еще больше проблем поиметь. Иван слушал внимательно, записывал и даже схему из стрелочек и кружочков чертил на бумаге. Когда я закончил, он сперва вздохнул тяжко, потом сказал:
— Влезли в проблемы, это точно.
— Вань, ты по моей теории уточнения дай, — попросил я. — Как тварей в темных местах специально разводят?
— Да просто все: чуть крови человеческой в эту комнату — и там точно что-то заведется. Сутки, максимум двое, — ответил Иван и добавил: — Совсем чуть-чуть, несколько капелек — палец просто уколоть достаточно. У лаборантов тамошних вечно все пальцы переколоты. А без крови можно год ждать, и никаких гарантий.
— А в кузове машины тварь вывести можно?
— Да хоть в мешке, — усмехнулся Иван. — Лишь бы полная тьма и отпечаток человеческой ауры. Ну и кровь желательна, я сказал. Что дальше делать думаете?
— Тебя выслушать, — усмехнулся я. — Твоя очередь.
— Чайник вскипел, я сейчас, — сказал он, с кряхтеньем поднявшись со стула. Стульев, кстати, с утра здесь не было, это Иван где-то недавно нарыл — старых и обшарпанных, но крепких. — В общем, так получается. — Он плеснул кипятку в заварочный чайник, затем вылил воду и насыпал туда чаю. — Дела на всех людей, что попадали в Отстойник через Углегорск, хранятся на Ферме. В основном они просто для служебного пользования, даже вы с вашими допусками можете заглянуть.
— А что в этих делах?
— Все, кроме работы и всего такого. Больше информация по обстоятельствам провала и анкеты по тому слою, из которого они провалились. — Теперь Иван налил в чайник кипятку, закрыл его и накинул сверху полотенце. — Пусть заварится минут пять. В общем, некоторые анкеты вызывают интерес. Этих людей начинают опрашивать дополнительно, как тебя, например, — кивнул он в мою сторону, — а потом некоторые из файлов уже секретят. А некоторые нет. Твое засекречено уже.
— Почему?
— Точно сказать не могу, это все в ведении секретного отдела Фермы, который, к слову, дублируется секретным отделом УпрО.
— Валиев? — чуть не подскочил на стуле Федька.
— Валиев был начальником секретного отдела почти до самого исчезновения, — сказал Иван, вроде даже понизив голос. — Только это уже так говорю, не под протокол, так сказать. Друзья поделились инфой, так что вы языками поосторожней, понятно?
— Давай дальше, — кивнул я в знак согласия.
То есть Серых увел информацию с Фермы, а Валиев из секретного отдела. Причем такую информацию, которая как-то связана с проходами в Отстойник и из Отстойника. Почему? Потому что Серых только этим и занимался, так что именно это и могло их связывать.
— Есть у одного моего друга, Витьки, который раньше на статистике работал, подозрение, что мы не все из разных слоев, — продолжал Иван, крупно нарезая батон. — Есть и совпадения, причем не так уж и мало. Сами люди давно к мысли привыкли о том, что мы из разных действительностей, так что тема не обсуждается, да и слишком много вопросов надо задать, чтобы в этом убедиться.
Это точно, вопросов мне задали много. И потом засекретили. Я с кем-то совпал слоем? Почему бы и нет. А почему секретность? Это как-то странно… малость… Чего в этой информации может быть такого, чего другим знать нельзя? Как-то не просчитывается у меня это с ходу, нет никакой теории.
— А как-то выяснить, с кем у меня анкета совпала, никак нельзя? — спросил я на всякий случай, хотя ответ был понятен заранее.
— Не, никак, — помотал косматой башкой Иван. — Даже если вопросы задавать начну, могу поиметь много проблем. Это уже за пределами моего допуска.
Ну да, ну да…
— Вань, а кровь твари ощущают? Ну типа как акулы в воде?
— Кровь, говорят, в отношении с тварями ключ ко всему. Если взять их жертвы, то от даже сильно изорванных очень мало остается крови вокруг. Они ее как-то того… усваивают, хотя в прямом кровопийстве не замечены. — Иван начал разливать чай. — Сахар сами кладите. В общем, есть такая теория, что именно кровь и генерирует нашу ауру, на которую твари и наводятся.
— Это мы знаем, — сказал Федька.
— Ну и мы знаем, — хмыкнул Иван, отставляя чайник. — На Ферме даже эксперимент ставили — несколько человек перед решеткой вставали, а за решеткой тварь. Один палец колол, крови всего капелька, но тварь кидалась именно на него. Капля крови — а там полное безумие.

* * *

Комендантом дома, в котором жил Рома, оказался совсем молодой, чуть за двадцать, высокий и тощий парень с длинными волосами, убранными в хвост, и маленькой козлиной бородкой. Несмотря на несколько раздолбайский вид, он тщательно проверил нас с помощью фонаря и только потом пропустил в тамбур парадного, закрыв дверь у нас за спиной. Наших удостоверений сотрудников Горсвета оказалось вполне достаточно для налаживания контакта.
— А я и не знал, что вы нападения расследуете.
— Не все и не всегда, — сказал я солидно. — Только если есть подозрения, что случилось нечто аномальное.
— А тут случилось?
— Проверяем, — ответил за меня Федька. — Машина покойного где сейчас, не в курсе?
— Машина? Машина здесь, во дворе, — сказал комендант. — Показать?
— Желательно. Если не трудно, — добавил я уже сугубо из вежливости.
— А чего тут трудного? — удивился парень, натягивая тулуп и накидывая на плечо ремень СКС. — Пошли, это через задний ход.
Дом был типичным для центра Углегорска — парадное с улицы и черный ход в огороженный двор, застроенный сарайчиками и уставленный машинами. Машин в Углегорске вообще было много — куда больше, наверное, чем тогда, когда в этом месте жили его настоящие хозяева, неизвестно куда исчезнувшие. Потому что раньше эти машины «расползались» по всей области, по военным складам и частям, а теперь лихие, вроде нас с Федькой, мародеры тащили их все сюда, где люди живут. Вот и во дворе дома под слоем снега виднелись три «эмки», «опель-капитан», ГАЗ-67Б, «виллис» и пара небольших грузовиков, все накрытые брезентом. И как раз между ними затесался бывший мой «тазик», тоже присыпанный толстым слоем снега.
— Вот машина, — сказал комендант, хотя мы с Федькой уже опередили его и стояли рядом со «швимвагеном».
— Вижу, — сказал я, наклоняясь и заглядывая под тент.
Искать долго не пришлось: небольшое темное пятно выделялось на фоне светло-зеленого брезента спинки сиденья. Протянул руку, коснулся пальцами — что-то липкое. На свету это липкое заметно отдавало красным.
— Это что? — пригляделся Федька.
— Похоже на… — я задумался, — на смесь крови с чем-то, что не замерзает и не засыхает. Как глицерин густой… гля, кровь в нем разводами, даже не смешалась.
— Похоже, — кивнул Федька. — Точно, так и есть… даже это продумали.
Вот так, «продумали». Федька мою теорию принял, уже лучше. И именно что «продумали». Сиденье испачкали, наверное, тогда, когда Рома был в здании Администрации. Испачкали с умом — не просто извозюкали брезент, а словно соплю подвесили к кромке, в темноте не разглядишь. Рома сел, испачкался, потом…
— А нападение где случилось? — повернулся я к коменданту, прислушивавшемуся к нашему разговору.
— А вот прямо здесь, перед воротами. Рома из машины вышел их открыть, и тут тварь на него из темноты.
— Сам видел? — уточнил я.
— Сам, — ответил тот. — Еще со мой Влад Мерзляков был, комендант второго корпуса, — указал он рукой на следующее здание, — и Большаков, жилец с третьего этажа. Мы втроем и кинулись, да поздно было, Рома умер уже.
— Откуда тварь появилась, не заметил?
— Не, мы курили и друг с другом трындели… — Комендант взял фанерную лопату и начал отгребать снег с заднего крыльца. — Только когда Рома заорал, обернулись.
— Хмырь напал? — уточнил Федька.
— Ваши сказали, что хмырь. Мы его там же и положили — почти до утра развеивался. А с машиной что делать теперь?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Рома один жил?
— Один. Раньше с девушкой, но разошлись с год назад.
— Пусть пока здесь постоит, если очень надо — можешь даже пользоваться, — сказал я, чуть подумав. — Как выясним, что с ней делать, — сразу скажу.
— А, ладно, не вопрос.
— Давай, удачи, потом еще увидимся.
А что я могу еще про эту машину сказать? Наследников у Ромы, похоже, нет, как у половины местного населения, но мне он за нее честно заплатил, так что уже не мое. А так, глядишь… черт его знает, но у меня один союзник в запасе получился. Пусть будет.
Когда садились в мой «кюбель», специально осмотрел сиденья, но никаких следов смеси крови с глицерином, или что это было, не обнаружил. Дверки-то и в этой машине не запираются, только захлопываются на защелку. Вообще похоже, что машину без присмотра оставлять уже не стоит. Не кровью помажут, так гранату в комплекте с килограммом тротила под днище засунут. И от чеки проволоку на колесо. Надо будет с утра заглядывать вообще-то.
— Куда теперь? — спросил Федька, после того как «кюбель» тронулся с места.
— По домам. Все на сегодня. Завезу тебя, потом Настю с аэродрома заберу.
— Может, вместе за ней заедем?
— Все равно тебя завозить. Не, давай тебя сначала.
Ехали молча, мыслей в голове было столько, что на слова места уже не оставалось. Разве что у Федьки спросил разок:
— У нашей группы в Горсвете дежурство когда?
Федька задумался, что-то повычислял на пальцах, затем вполне уверенно ответил:
— Завтра на сутки заступают.
— Понятно.
— Зачем тебе?
— Хочу на Пашу глянуть.
— На хрена?
— На хрена? — переспросил я, сам задумавшись. — Да так… есть у меня ощущение, что с Пашей бы поговорить нужно всерьез. Там, где никто нам не помешает. И задать ему все-все вопросы, которые у нас накопились.
— Хм, — явно удивился Федька. — Потом ведь просто разойтись не получится, так? Гулять ведь его не отпустим, выходит?
— Выходит, что так, — согласился я с таким его выводом. — Но других вариантов не вижу, если честно. Да и причин его отпустить ты мне как-то не дал. На хрена его отпускать? Чем заслужил?
— Черт его знает, — озадачился Федька вконец. — Как-то странно просто — служили вместе, пили вместе, жрали вместе, а тут вот так. Как можно?
— А как нужно, Федь? Ты что предложить хочешь?
— Да не знаю я, — отмахнулся он.
— Ну видишь, не знаешь. А я знаю, что Паша знает много такого, за что ему по всем понятиям башку проломить можно.
— Ты проламывать будешь? — посмотрел он мне в глаза.
— Да хоть бы и я, — не отвел я взгляда. — Кто-то же должен, верно?
Федька только вздохнул тяжело. Я его понимаю, поскольку все мои планы пока только в теории. А во что выльется практика — я ни малейшего представления. В людей мне уже стрелять приходилось — и раньше, в восьмидесятых, и недавно совсем, уже здесь, да только все в бою. А вот так, чтобы самому приговорить и самому же казнить… И ведь понятно, что другого выхода нет. И Пашу надо… того, изымать из оборота, как мне кажется. И сделал он для этого более чем достаточно, похоже, и знает он много наверняка. И знает то, что и нам бы узнать не помешало.
Доехали до общаги на Засулич, Федька вышел и направился к освещенному подъезду, а я, стоя у машины с карабином наготове, прикрывал до тех пор, пока он не скрылся в подъезде. Только после этого я погнал «кюбеля» на Краснопролетарскую, к аэродрому. И лишь теперь, когда остался один и не с кем стало разговаривать, понял, насколько натянуты нервы. Пока ехал, постоянно поглядывал в зеркала, проверяя — никто следом не тащится? Пару раз даже останавливался за поворотами, выключая фары и ожидая, что кто-то проскочит мимо, но ничего такого не происходило. Карабин лежал на соседнем сиденье — только руку протяни, ремешок на кобуре откинут.
Но ничего не произошло. Я подогнал машину к опущенному шлагбауму аэродрома, остановил, огляделся, прислушался. Нет, все тихо. У входа в ангар стоят обе аэродромные машины и полуторка, и АР-43 с поднятым тентом — вполне лихой джип советского производства, который в моей действительности в серию так пойти и не смог. А жаль, хорошая машина.
Работу они закончили, все уже переоделись, но никто не расходился. У меня сложилось впечатление, что из-за Насти: то ли она что-то сказала, то ли сами люди что-то почувствовали. Ну и хорошо, большое спасибо, мне так тоже как-то спокойней. Поздоровался со всеми, а заодно и попрощался, потому что эти «все» сразу к выходу потянулись. Николай с механиками в АР-43 загрузились, ну а Настя, понятное дело, ко мне.
— Как у тебя? — спросила она, когда машина тронулась с места и я развернул ее на узкой подъездной дороге, мешая снег колесами.
— В рабочем порядке. Кстати, ты не хотела бы недельку-другую в Сальцеве пожить?
— Медовый месяц устроить решил? — улыбнулась она.
— Можно и так сказать, — кивнул я. — Только не с тобой, потому что я в городе останусь.
— С ума сошел? — спросила она вполне доброжелательно.
— Мне бы так спокойней было, если честно. Или больной объявись и просто дома посиди, никуда не выходя. Чем-нибудь подперев дверь для надежности.
— Даже вот так?
— Как-то так, — кивнул я. — Похоже, что мы кучу дерьма разворошили.
— Я не могу, у нас работы полно.
— Погода нелетная, справятся без тебя. Давай я завтра на аэродром сгоняю и скажу, что ты гриппом заболела. Давай?
— Нет, не давай. Обещаю только из ангара вообще не выходить. Годится?
Ну хоть так. Если честно, я просто упертого «нет» ожидал. У женщин как-то среднего не дано обычно — или истерика, или упертость. И никакой между ними золотой середины. Почему так, интересно? Мой личный опыт подсказывает, что в принятии решения женщины обычно руководствуются не оценкой обстановки, а исключительно манерой «подачи материала». Настя вот первое счастливое исключение из правила. Хотя, может, я и не прав, настаивать не буду.
— Вообще не выходить, хорошо? То есть ни на секунду, — сразу начал я закреплять отвоеванные позиции.
— Вообще, — подтвердила она.
— Люблю тебя! — сказал я со всей искренностью.
В этот момент я любил ее особенно сильно за то, что она освободила меня от необходимости долго и безуспешно ругаться, чего я ожидал. Хотя и так люблю, чего уж скрывать. Даже если бы поругались, то все равно бы любил.
До дома от Краснопролетарской доехали минут за пять. Когда я проехал мимо подъезда, не остановившись, Настя лишь спросила:
— Переутомился?
— Нет, проверяюсь просто. Ты тоже смотри.
— На что?
— Машины с кунгами, которые тут раньше не стояли, машины с людьми, просто люди, просто твари… всех ищи.
— Даже так? — насторожилась она.
— Ну да, примерно.
Но улицы вокруг нашего дома были пусты и темны, ничего подозрительного обнаружить не удалось. Была мысль плюнуть на все, развернуться да поехать ночевать в «Деловой клуб» Шалвы — авось там свободный номер есть, да не озаботились ни сменой белья, ни туалетными. Так что в конце концов приехали домой, загнав машину на задний двор, за забор, удивив тем самым коменданта Петра Геннадьича. Обычно я ее просто у подъезда бросал, но вот теперь не хочется так делать. Впрочем, ключи от ворот он дал без всяких возражений и забрал обратно после того, как мы вошли в подъезд через черный ход.
— Петр Геннадьич, не интересовался мной никто? — спросил я, выходя из его каморки.
— Интересовался? — не поняв, переспросил он.
— Не заходил никто, не спрашивал?
— Нет, не было ничего такого. А кого ждешь?
— Да никого… желательно. Ладно, до завтра.
И не дожидаясь продолжения разговора, мы заторопились вверх по лестнице. В квартиру, под удивленным взглядом Насти, вошел с пистолетом на изготовку: с ним поворотливей получается, чем с карабином, — но никакой засады не обнаружил ни в уборной, ни под кроватью. А больше прятаться у нас и негде. Все, в безопасности. Задвинул засов, потом палку от швабры взял и упер ее одним концом в дверь, под самую ручку, а другим в косяк двери в ванную. Теперь ее так просто не вышибешь, хоть она и без того крепкая, из цельного дерева.
— Ты поесть купил, параноик? — спросила Настя, стаскивая с себя тулупчик.
— Ага, — кивнул я, выкладывая из сумки свертки с едой. — Хлеб, масло, сыр, колбаса… что-то забыл?
— Нет, все нормально. Ух, хорошо как дома! — На спинку стула упал стянутый толстый свитер. — Тепло и тихо, что еще нужно?
— Да уж, — согласился я с ней, стаскивая с ног влажные ботинки. Надо на батарею их поставить, чтобы просохли к утру.
— Я просто бутеров нарежу — и чаю, хорошо? — спросила Настя уже с кухни.
— Более чем.
Я вроде и пожрать вкусно люблю, и одновременно с этим к еде равнодушен. Есть что в пасть закинуть — и ладно. И ем, когда на ум придет или когда получится, никакого графика. Даже удивляюсь тем людям, у которых и война отдельно, и обед по расписанию. Это совсем не про меня.
— Любимый, а может быть, мне с тобой поездить? — вдруг спросила Настя, выглянув с крошечной кухоньки.
— В смысле? — Я снял кобуру с пояса и положил на тумбочку у кровати.
— А в самом прямом. Для страховки, будешь вроде как с партнером — вроде как в американских фильмах про полицию.
— Я с Федькой…
— С двумя партнерами еще лучше.
— Ты бы стрелять пока поучилась, — попытался я увести разговор в сторону, попутно судорожно обдумывая ее предложение. — И у тебя же работы полно, с чего вдруг?
— Да нет никакой работы особой, так, профилактика. Не дома же всем сидеть — вот и возимся. Без меня справятся.
Казалось бы, надо сразу отказывать, да вот какое дело: пока она от меня далеко — я беспокоюсь больше. Мобильной связи здесь нет, чтобы каждые десять минут звонить и спрашивать, все ли в порядке. Да и такой момент надо учитывать — захвати ее кто-то плохой, и я… да что я тогда, тогда все уже. А когда рядом, то вроде и защитить можешь. Может, и иллюзия, а может, и нет.
А вот с другой стороны, совсем никак, потому что если ситуацию с Ромой я правильно обсчитал, то я и есть основная мишень. Ну и Федька, наверное. А Настя… а что Настя? Меньше знает? Так это только до нынешнего вечера, а так любой злодей понимает, что дома я ей вполне могу все рассказать. И расскажу, обязательно все расскажу. А если бы даже не рассказал, то враг в этом быть уверенным никак не может, а значит…
— А давай, поехали, — сказал я в тот момент, когда она явно готовила длинную возмущенную речь. Пусть уж рядом будет, мне за нее и отвечать. И к тому же… она ведь не принцесса на горошине, она человек опытный и боевой.
— Да? — как-то даже растерялась она от отсутствия сопротивления.
— Ага. И чтобы вооружилась до зубов. И прихватим смену белья и все такое: завтра в гостинице заночуем.
— Зачем?
— А чтобы врагов обмануть. А послезавтра… решим где, дожить еще до послезавтра надо будет.
— Ну ты вообще, — сказала Настя даже с каким-то уважением. — Рассказывай тогда — что так тебя разобрало?
— Как чай вскипит — так и рассажу. А пока сумку соберу.

* * *

Хочешь дать богам повод для смеха — расскажи о своих планах. С утра Настя поехала на аэродром — снегопад ночью прекратился, к утру ударил морозец, и явно собралось выкатиться на небо солнце.
— Ничего не выйдет, — сказала она разочарованно. — Если не полетим сегодня — нас просто под суд отдадут. Или из города выгонят. Второй погожий день за черт знает сколько времени, сам понимаешь.
— Понимаю, — только осталось мне сказать. А что, все верно, спорить здесь не с чем. — В одиночку — никуда, слышишь? Вообще никуда, ни шагу. Или в кабину, или в ангар, по улице не шляйся особо. И ни с кем подозрительным не контактируй, пожалуйста.
Вот и все, собственно, что смог сказать. А что еще добавишь? Сумки со сменой одежды все же взяли: пусть в машине полежат. Заодно собрал все наличные деньги и тоже с собой прихватил. Мало ли! Или в квартиру кто-то вломится и не побрезгует, или вообще прятаться, например, придется… Пусть при мне будут, душу греют.
Вышли не через парадное, а во двор, к машине. Не поленился, полазил вокруг нее на четвереньках, заглядывая под днище, но никаких сюрпризов не нашел. Следов крови в салоне тоже не было, так что сделать меня приманкой для какого-нибудь хмыря никто не попытался. Ну и хорошо.
Нашу улицу пока никто не чистил, так что «кюбелю» пришлось уминать колесами довольно глубокий снег. Морозец и вправду стукнул неплохой — уже вполне зимний, январский такой, и стекла начало затягивать изморозью от дыхания. Пришлось приоткрыть форточки, хотя комфорта в и без того насквозь промерзшем салоне это не прибавило. Зимы ждал? Вот тебе и зима, радуйся. Может, дожди все же лучше были?
Высадив Настю на аэродроме и убедившись, что она зашла в ангар, а дверь ей открыл Марат, я поехал за Федькой и на этот раз действительно разглядел его в окне, из которого он выглядывал меня. Просто был он не в своей комнате, а в вестибюле. Поэтому и прибежал быстро. Плюхнулся в салон, выматерился на мороз, сразу попросил разрешения закурить, какового не получил. Не фиг.
— Куда сначала?
— В Горсвет поехали, — сказал я. — Скажем, за выписками об откомандировании, из отдела кадров.
— Да можно и так, — возразил Федька.
— Если бы не Паша, то можно, а с ним не надо. Насторожится — и мало ли тогда чего.
— Да он и так уже насторожился, — хмыкнул Федька с сомнением. — Если Рому завалили вместо тебя — то точно насторожились.
— Ладно, дежурной версией будет. Если спросит кто.
Развернувшись, поехали в сторону Советской. Разговор как-то с утра не клеился, молчали больше. Федька был задумчивым, да и мне было о чем поскрипеть мозгами. Хотя бы о том, что с Пашкой делать будем. Нет, понятно, что Пашу надо выводить из оборота и трясти не жалеючи, но вот как это сделать? Убить человека несложно, но сложно захватить и увезти. Особенно вооруженного человека и всего вдвоем, да еще и посреди города. Вспомнился разговор, как-то услышанный еще в начале лихих девяностых: при мне один нарождающийся предприниматель спрашивал другого, зачем тому охрана? Два телохранителя все равно от покушения защитить не смогут, а стреляли тогда многих, было такое дело. Тот ответил разумно: «От покушения не защитят, а вот увезти не дадут — на глушняк меня валить придется. А это далеко не всегда выгодно».
Вот и у нас такая же ситуация: свалить Пашу можно одним выстрелом, а похитить… Может, вообще от этой идеи отказаться — больно уж она нереалистичная? Ладно, там видно будет. Пока просто глянем на него, как бы случайно. Заехали по делам, ну и в караулку к своим забежали, поздороваться и все такое: зачем там обычно забегают в таком случае.
Припарковались у самого крыльца Горсвета, откуда отъехал пикап-додж — такой же, как у Шалвы, только выкрашенный в светло-серый цвет вместо защитного военного.
Выбрались из машины, потопали ногами, согреваясь: мороз немного ноги прихватил — пол-то в машине просто стальной, а на нем решетка деревянная, как в бане, лежит, холодом все равно тянет. Неплохо было бы вместо ботинок зимние сапоги натянуть, но не сообразил.
Прошли в тамбур, в вестибюле уже расстегиваться начали и перчатки стаскивать. Нормально, котельная тут не простаивает. Было людно, шумно, отработавшая смена собиралась у выхода в ожидании «пепелаца». Федька увидел в толпе нескольких знакомых, поздоровался за руку, кого-то по плечу похлопал. Я никого не знал — только разве в лицо некоторых, потому как сам без году неделю здесь отработал. Затем Федька заглянул в окошко к дежурному по КПП, спросил:
— Анатольич, наша группа в какой караулке?
— В первую идите, — ответил невидимый мне страж.
— Ага, спасибочки.
Первая была ближе всего, направо по коридору и четвертая дверь справа. Толкнули, вошли внутрь, в тепло, в запах оружейной смазки, сапожной ваксы и свежезаваренного чаю. В шашки играли, кто на топчанах валялся, кто книги читал — все как обычно. Увидев нас, народ загомонил, взялись руки пожимать. И тут к нам чертом Власов подскочил, весь какой-то нервный и встрепанный, но явно при этом обрадованный нашим приходом:
— Обратно?
— Не, пока командировка, — сразу отговорился я, чувствуя, что я чего-то не знаю. — В отдел кадров заехали, за аттестатами, на Крупу завезти надо.
— Мля, а я обрадовался! — сразу скривился наш командир. — Паша ушел, Трахомыч в госпитале, а вы за аттестатами, мля… Ну можно так?
— А куда это Паша ушел? — сразу влез в разговор Федька.
— Да хрен его знает! — отмахнулся тот. — С утра поцапался с командованием, хрен знает из-за чего, разорался, пошел в отдел кадров, швырнул ксиву, оружие сдал и ушел.
— Не, а куда ушел? — чуть ошеломленно спросил я.
— Да хрен знает, оглох, что ли? — Мне показалось, что Власов от злости сейчас плеваться начнет. — И чего сделаешь? Выговор ему объявить? Он обязательный срок давно отработал, ну не выплатят ему последнюю зарплату — и чего?
— А с Трахомычем что?
— Упал, щиколотку повредил. Блин, а сейчас зима, самая запарка. С четырех вечера уже вызовы идут, зону отчуждения едва успеваем очищать. Тьфу, мля! — Он все же плюнул, хоть и символически.
Мы заторопились, бегло поздоровавшись и сразу же попрощавшись с коллегами. Как-то неспроста Паша так отсюда сдернул. Готов спорить, что это из-за наших дел он так заторопился. Чего опасается? И куда он двинул?
Первая помощь пришла от дежурного по КПП, того самого Анатольича, которого я поначалу не разглядел, — невысокого плотного мужика с усами и бородкой и выбритой наголо головой, традиционно здесь одетого в овчинную безрукавку, наброшенную поверх свитера.
— Он на машине уехал, я в окно видел. Как раз вы подъехали. А он перед вами укатил.
— Это на додже, что ли? — уточнил я, вспомнив отъезжавшую машину.
— Точно.
— Сам за рулем?
— Нет, приехал кто-то за ним.
Вот как… значит, Паша скандал планировал. А зачем скандал? Очень просто: без скандала его все равно никто бы вот так не отпустил. Тут месяц дорабатывать положено, а чтобы прийти на смену и уволиться за секунду — такого не бывает. И кто-то его уже ждал на улице.
— А чей додж? — спросил я.
— Не знаю, впервые вижу.
Вот и все, что узнали, в сущности. Вышли на улицу, отошли чуть в сторонку от кучки куривших сотрудников Горсвета, Федька тоже вытащил из портсигара папиросу.
— Чего дальше делать будем?
— Куда он мог так резко податься?
— Откуда я знаю? — Федька бросил обгоревшую спичку и выпустил облако дыма изо рта и ноздрей. — В Сочи поехал, до весны, куда же еще. Загорает сейчас… с барышнями.
— Это понятно. Но раз так сразу, и еще заехали за ним, — он к подельникам двинул, это без вариантов.
— И где подельники?
— Я бы автосервис проверил для начала. А потом… потом бы на КПП поинтересовался — не проезжал ли. На КПП-2 в первую очередь.
— Захолмье?
Через это КПП люди ехали или в промзону, на карьер, металлургический или электростанцию, или в Захолмье. Ну еще пара деревень была по пути, да и все. А если Пашу увязывать с Матвеем Червонцем, а оно вон как все совпадает, то очень логично, что Паша именно к нему и поедет. Более чем логично. Именно так я Федьке все и изложил.
— Не лишено, — пришел он к выводу, выслушав. — Поехали к сервису, чего время терять.
И даже папиросу бросил недокуренной.

* * *

Покрутившись у автосервиса, ничего интересного не обнаружили. Серого доджа не было ни на улице, ни на стоянке, а гараж сегодня явно не открывали: под дверью снег еще не был отброшен. Заглянули и в сам гараж, где наткнулись на мастера:
— Ты чего, уже машину сдавать приехал? — удивился тот. — Так мы не готовы, записываться надо.
— Не, я как раз записаться.
Пришлось записываться, причем заказ приняли аж на следующую неделю — сейчас все утепляться кинулись с началом зимы. Как раз передо мной молодой парень в таком же, как и у его начальника, комбинезоне из военной ткани, только грязном, наклеивал квадрат войлока на дверцу такого же «кюбеля», как тот, на котором я катаюсь.
— С самого ранья подъезжай, понял? — напутствовал меня мастер.
— Понял.
От сервиса погнали на КПП-2. Уже реально погнали, то есть быстро поехали, невзирая на скользкую дорогу. Машина придерживалась планируемой траектории очень условно, заставив в очередной раз вспомнить о цепях, так и лежащих в багажнике. Дороги были в основном расчищены, снег не сыпал, а вместо него на ярко-голубом небе светило солнце, о котором мы уже забыть успели.
Когда проезжали мимо аэродрома, с него как раз взлетел зеленый У-2 с большой красной звездой. По номеру увидел, что это Николай. Интересно, Настя здесь или в вылете?
КПП выглядел солидно — огромный двухэтажный бетонный дот со стальными дверями и стальными же задвижками на окнах. Его серая глыба нависала над пробитой в снегу дорогой, которую сейчас перекрывал опущенный шлагбаум. Еще один дот, одноэтажный и намного меньший, прижимался к шлагбауму с другой стороны, и через длинную амбразуру я мог видеть голову пулеметчика, устроившегося за СГ-43.
Между двумя дотами, за шлагбаумом, прохаживался боец в тулупе и с карабином СКС на плече. Еще один, в одной гимнастерке враспояску, без оружия, набирал в ведро уголь из огромной черной кучи, сваленной почти у самой стены. Из трубы курился дымок, делая тем самым дот не воинственным, а каким-то даже ненастоящим.
На стоянке возле укрепления стояли «студебеккер», и рядом с ним ГАЗ-67Б, а чуть дальше — «тридцатьчетверка» без башни, зато с большим V-образным отвалом, которая, по всему судя, и пробивала дорогу до промзоны и Захолмья. Возле нее стояли и о чем-то болтали двое мужиков в теплых замасленных комбинезонах и сбитых на затылок танкистских шлемах.
Чуть подальше, за углом укрепления, стояла еще одна машина — еще один «студер», но с уже укрепленной стальными листами и решетками кабиной и кузовом вроде большого стального кирпича с бойницами и прожекторами на кронштейнах. На ней караул по ночам периметр объезжал и постреливал по всему подозрительному.
«Кюбель» я припарковал как можно ближе ко входу. В доте оказалось тепло, а следовательно, уютно, даже голые бетонные стены ощущения не портили. Начальником караула оказался старший лейтенант в расстегнутом белом полушубке, сидевший за столом и читавший газету. На стене у него за спиной висел на брезентовом ремне ППШ. Кроме него в этой комнате были еще двое: связист за столиком, уставленным телефонными аппаратами, и «регистратор», или как его правильно называть. В углу активно топилась печка, от которой волнами шло тепло.
Удостоверения Горсвета сработали: старлей выслушал наш рассказ про то, что сотрудник Горсвета куда-то сдернуть решил с казенным имуществом, после чего распорядился:
— Ивашкин, полистай журнал.
— Есть, — подтвердил получение приказа молодой пухлощекий писарь, после чего уже у нас спросил: — Кого искать будем?
— Тягунова Павла Валерьевича, — сказал я и добавил: — Или додж сороковой, пикап, серый, номера не знаю.
— Так… додж есть… — быстро сказал писарь, двинув палец по строчкам своих записей. — Тягунова нет…
— Петров? — предположил я. — Павел Валерьянович?
— Петров есть, — кивнул писарь. — Павел Валерьянович, именно. И Мышлицкий Бронислав Владимирович, водитель. Они в Захолмье поехали. Мышлицкий вообще здесь часто бывает.
— Он отсюда или из Захолмья? — уточнил я.
— Из Захолмья, насколько я помню, — сказал писарь, ткнув пальцем в какую-то пометку. — И машина оттуда. Что-то еще?
— Все, пожалуй, — подумав, ответил я. — Спасибо за помощь. Дорога почищена до Захолмья, насколько я понимаю?
— Почищена, — ответил за писаря начальник караула. — Два танка прошли, отбросили снег, езжайте спокойно.
— Спасибо.
Вышли из дота — и в ту же минуту на стоянку завернули сразу два американских бронированных «скаута», битком набитых разведбатовцами, вооруженными до зубов. Из головной выскочил плотный, рослый, очень белокожий грузин в добротном, «нового стиля» бушлате и в черном вязаном подшлемнике, натянутом на уши. Увидев нас, он остановился, разулыбался, шагнул вперед, протягивая широкую, как лопата, ладонь.
— А, здорово, мужики! — громогласно поздоровался он. — Как здоровье, как дела?
— Привет, Тенго, — поприветствовал я его. — Далеко собрались?
— В Захолмье, наших сменить.
— Это на опорный пункт, что ли? — спросил Федька.
— Точно. На неделю.
Послышался звук двигателя, и из-за угла показался грузовик, подъехавший к КПП. Грузовик на зависть — новый советский ГАЗ-63, полноприводный, на больших колесах. Он в серию пошел по местному исчислению за год до «провала», так что их на всю область была пара десятков, не больше. Едва машина подъехала к броневикам, Тенго выскочил из КПП, махнул рукой, крикнул: «По коням!» — и маленькая колонна, быстро построившись, выехала на дорогу. Похоже, что именно эту машину они и ждали.
— Вот такую бы нам добыть… — с завистью посмотрел им вслед Федька. — Слышал, что проходимость как у «шишиги». Вроде даже одно и то же по сути, просто «шишиге» кабину короче сделали, чтобы в самолеты грузить удобней было.
— Может, и так, но я не в курсе. Если как шестьдесят шестой, то вообще мечта идиота. Нормально было бы. И небольшая по сути.
— Полуторка, фиг ли. И везде пролезет.
— Ладно… — задумался я. — Что делать будем? Паша сдернул в Захолмье, а нам как поступать? Ехать следом?
— Следом — дело нехитрое, — там вот что будем делать? — явно озадачился и Федька.
— Можно попробовать в гостинице с Валей Деминой поговорить: она же Пашу знает. Может, она подскажет, где его там искать и с кем? Городишко ведь крошечный, все про всех должны знать.
— Может, и так, — согласился Федька. — Только стремно малость: Червонец в тех краях полный хозяин.
— И над разведбатом? — мелькнула у меня идея.
— Нет, это без мазы, — сразу запротестовал Федька. — У него всегда другая крыша была — забыл, что Шалва говорил? А к чему ты? К Тенго случ-чего дернуть?
— Примерно. Не чужой человек все же.
— А что… реально, — подумав, заключил Федька. — Сгоняем? Час туда, час обратно, там… не знаю сколько.
— А давай, — принял я решение и втиснулся в «кюбель», за руль.
На КПП записали номер машины и наши с Федькой данные, после чего шлагбаум взмыл вверх, открывая нам путь.
— А что там за опорный пункт? — спросил я Федьку, когда машина уже катила меж двух пока еще невысоких сугробов, которые теперь были здесь вместо обочин. Танки, чистившие дорогу, оставили следы траков, по-хозяйски надавленные в плотном снегу, на которых легкий «кюбель» мелко подпрыгивал, громыхая кузовом.
— Да там постоянно взвод от разведбата — вроде как для защиты, а на самом деле от имени Евстигнеева приглядывают, — ответил Федька. — Еще два взвода комендачей есть, отдел горбезопасности, и от местной власти вроде как милиция — полтора землекопа. Но в отличие от них и горбезопасности, комендачи с разведкой там вахтами, раз в неделю сменяются. У них там на восточной окраине целая база в здании бывшей школы. Хорошо живут, даже девок водят, — добавил он вроде как с уважением.
— Понял.
— Поворот видишь? — показал Федька на ответвление дороги, которое мы проехали. — Это на Сутеево проселок. Там рыбалка самая лучшая, и на охоту туда ездил. Товарищ у меня там обосновался, раньше тоже в Горсвете служил.
— К земле потянуло?
— Не, как раз охоту-рыбалку и организовывает. Домишко неслабый за частоколом построил, целую усадьбу, и туда к нему все городское начальство катается.
— Домишко они и построили, наверное? — уточнил я, усмехнувшись.
— Не, это ясный пень, что они, не сам же, — подтвердил Федька. — Ты что думал, тут что-то сильно изменилось?
— Да ни хрена здесь не изменилось — те же яйца, только в профиль.
— Точно, — сказал Федька.
Разговор больше ни о чем шел. Так, по сторонам глазели. Попалось несколько встречных машин, но вообще на дороге было пусто. Стекла опять начали запотевать, пришлось приоткрыть форточки, и Федька, уже не спрашивая разрешения, задымил папиросой. Я покосился на него, но промолчал.
Комендачи на захолмском КПП были сонными и вальяжными — сразу видно, что далеко от начальства. Молодой, румяный от мороза боец с белесыми бровями заглянул в машину, попросил наши удостоверения личности, которые мельком глянул и передал писарю в окошко. Через минуту их вернули, и, не говоря ни слова, он жестом показал, что можем проезжать.
— Давай в гостиницу сразу, — сказал Федька.
— А куда еще? Больше вариантов не вижу. Кстати, уже жрать хочется, а там перекусить можно.
— Все бы тебе жрать.
— Ну ты не жри…
— Чего это? — даже возмутился он. — Ты будешь жрать, а я нет?
— А чего тогда выпендриваешься?
— Вон, гляди, где у разведбата база, — показал Федька. — Давай, сверни туда, здесь по параллельной проехать можно.
— Давай глянем. — Я вывернул руль машины вправо, загоняя ее в неширокий переулок между двумя высокими заборами.
В общем, ничего такого особого, кроме того что просторный двор школы уставлен военными машинами, а забор поверху сплошь опутан колючей проволокой. Вон и два «скаута» стоят, на которых Тенго со товарищи уехал… и ГАЗ-63, его как раз разгружают двое в разведбатовской форме. У ворот — кирпичная будка хорошо укрепленного КПП с окошками-бойницами. В такой можно никаких тварей не бояться, да и печка, судя по дымящей трубе, там топится.
— И вон там, за зеленым забором, опять налево, — показал Федька дорогу.
— Понял.
Навстречу проехали два тягача с бревнами, потом проскочила полуторка, груженная мешками неизвестно с чем. Пешеходов было мало, да и базарчик на центральной площади выглядел пустовато: все, кому было надо, пришли уже с утра. А вообще маленький городок, тихий, после него Углегорск мировой столицей кажется.
Остановились возле гостиницы, огляделись. Нет, с прошлого визита, кроме погоды, ничто не изменилось. Все так же недлинный ряд машин возле здания городской администрации, два «виллиса» с самодельными тентами стояли рядом с нашим «кюбелем» — видать, кто-то издалека приехал, в гостиницу.
— Пошли, что ли? — кивнул в сторону крыльца Федька.
— Пошли, — ответил я, упрятывая карабин и Федькин автомат под сиденье.
Тамбура в гостинице не было, только дверь с зарешеченным окошком — явный признак того, что с тварями Тьмы здесь попроще. В вестибюле было тепло, мы оба разом зашмыгали носами, как всегда бывает, когда с мороза входишь. За стойкой Вали не было — вместо нее сидела какая-то незнакомая толстая женщина в меховой безрукавке, накинутой на свитер.
— Здравствуйте, а нам бы с Валей поговорить, — обратился к ней Федька.
— А вы ей кто будете? — чуть насторожилась она.
— Никто, официальные лица, — сказал я, демонстрируя удостоверение Горсвета, но при этом вслух ничего не детализируя.
Сработало вроде, женщина вздохнула глубоко и сказала:
— Так нет Вали, погибла же.
— Как? Когда? — Я словно на стенку с разбега налетел.
— Позавчера и погибла, с мужем вместе. Смену сдала, пошла домой, а супруг ее где-то на призрака налетел, обратился. Пришел домой с черными глазами да застрелил ее, прямо на пороге. А потом и его.
— Кто его? — уточнил я.
— Да были там ребята рядом, услышали стрельбу, подбежали, а она уже все. Он на них вроде — ну они его и убили.
Все это она рассказывала негромкой скороговоркой, постоянно оглядываясь, словно предмет разговора был запретным.
— А что за ребята? — Я также интимно понизил голос.
— Да у Матвея Червонцева работают, в охране. Они и Валю знали, и Николая… да тут все всех знают. Вчера и схоронили.
— А кто конкретно — помните?
— Бронислав был, знаете такого? И еще один парень, молодой такой, с бородкой светлой… как же его зовут-то… Семак, Сашка Семак, точно. Он через дом от меня живет, здороваемся.
— А адресок помните? — решил уточнить я, вытаскивая свой уже незаменимый блокнот.
Помнила. Сначала свой адрес вслух сказала, потом к номеру дома четыре прибавила, получив требуемый адрес. Ничего, сработало удостоверение — как на допросе все выкладывает. И даже сказала, что этот самый Сашка Семак живет в доме с еще одним парнем, вроде как пополам квартплату делят.
— А кто-то еще видел, как Николай жену… того? — наклонился к стойке уже Федька.
— А что там видеть? — удивилась вопросу собеседница. — У него глаза как уголь были, это все видели. Там и соседи прибежали, и милиция приехала… а у вас к ней что за дело?
— Да теперь-то что, — отмахнулся я. — Уже никакого. Кстати, а где Червонцева найти можно, не подскажете?
— «Зорьку» знаете? Трактир? — спросила она.
— Возле базара?
— Он самый. Вот напротив него, прямо дверь в дверь, домишко красный кирпичный в один этаж. Вот там Матвей и сидит.
— Гостиница эта тоже ведь его, так? — уточнил я на всякий случай.
— Его, верно, он владелец.
Повернувшись, я пошел к выходу. Федька чуть придержал меня за рукав:
— Пожрать же собирались!
Ничего не ответив, я вытащил его за дверь и уже там сказал:
— В «Зорьке» пожрем чего-нибудь, и оттуда посмотрим, если получится.
— Тут кормят вкусней, — вздохнул Федька, но настаивать не стал.
— Кормят, кормят… Ты вообще хоть чуть-чуть веришь в историю с призраком?
Федька задумался, затем ответил:
— Как сделали — не понимаю, но в то, что там без Пашиного участия обошлось, — уже не верю ни хрена.
— Как-то сделали. В общем, ты руку к пистолю держи поближе на всякий случай. Тем более что, насколько я понял, ментовка здесь сплошь своя, а городом, считай, Червонец правит.
— Примерно так и выходит, — кивнул Федька.
Снег скрипел под сапогами, усиливающийся мороз начал покусывать щеки. Все, зима самая настоящая. Сейчас бы и вправду куда-нибудь закатиться на природу, да с банькой, вон, к приятелю Федьки, о котором он по дороге рассказал. Но уже не получится: взбаламутили мы все болото, теперь нам только на опережение действовать. А противник начал активно хвосты подчищать. Если так и дальше пойдет, а мы ничего предпринять не сможем, они половину населения здесь изведут. И изведут ведь, скоты, ни перед чем не остановятся, это уже и так ясно.
Сунул руку за отворот тулупа, нащупал рукоятку короткого нагана. Нормально, быстро схватить смогу, случись чего. А основная кобура пока так, для отвлечения внимания будет.
— Федь, ты второй пистоль взял?
— Ага, «зауэр» прихватил, а что?
— Да так, готовность проверяю.
— Думаешь, что куда-то влезем? — спросил он без особого беспокойства в голосе.
— Надеюсь, что нет. Кстати, как думаешь, про нас уже знают?
— Червонец, в смысле? — уточнил Федька.
— Ну хотя бы. Или Паша.
— Не, не думаю. — Он хлопнул сложенными перчатками по ладони. — КПП здесь комендачами укомплектовано, а что комендачи, что разведбат — к Червонцу не очень.
— Можно договориться давно было с КПП.
— Не, ни хрена, — усмехнулся он. — У них постоянная ротация личного состава здесь, чтобы не договаривались. Да и что, они после каждого прохожего звонить будут? Если на Пашу не наткнемся, думаю, никто и не заметит.
— Тетка из гостиницы стукнуть может, что интересовались, — возразил я, но сам же себе и ответил: — Только она сто пудов подумала, что мы к нему и пошли. Так что стукать не обязательно.
Пошли через базарчик напрямую, поглядывая, что на прилавках разложено. Бросилось в глаза изобилие всякого варенья, все больше из лесной ягоды. Сначала подумал, что на обратном пути надо будет прикупить, но потом не выдержал — остановился возле немолодой тетки в огромном тулупе и купил пару литровых банок малинового: и так люблю, и опять же за лекарство сойдет, случись простудиться. Тетка обрадовалась и сразу засобиралась домой, попутно жалуясь на холод и топая огромными валенками, чтобы ноги согреть.
Я положил банки в брезентовую сумку, что на боку висела, и между ними впихнул свой блокнот, чтобы не брякали. Федька хмыкнул, но комментировать не стал.
В отличие от домов вокруг площади, деревянное здание трактира «Зорька» было выстроено уже попаданцами — добротно, из массивных бревен, к сожалению, покрашенных все той же отвратительной бурой краской, которой в этих краях покрыта чуть не половина поверхностей. Обстучали снег на крыльце, зашли, толкнув увесистую дверь, обитую чем-то изнутри для тепла, выпустив на улицу облако пара.
В зале было пустовато: рабочий день на лесопилке и у лесорубов пока еще не закончился, а они составляли основную массу посетителей. Столика три всего были заняты — за двумя ели, а за одним уже пили, причем всерьез, судя по мутным глазам троих мужиков и заплетающейся речи.
Расстегивая тулупы на ходу, мы дошли до столика у окна, причем я с удовлетворением отметил, что крыльцо красно-кирпичного дома напротив просматривается отсюда как нельзя лучше. Подходить к нам никто не спешил, так что пришлось самим идти к стойке, за которой стоял толстый мужик с красной мордой и рыжей бородищей. Меню, написанное от руки на сером куске картона, нашлось там же. Заказали пельмени и чайник чаю. Буфетчик кивнул, сказал: «Принесу».
— Пельмени хоть хорошие? — спросил я у Федьки.
— Раньше хорошие были, насколько я помню. Тут только их заказывать и стоит. Может, по песярику с холоду, а? Чего нам с него сделается? Дважды.
— По чуть-чуть? — переспросил я. Оно бы не надо, с одной стороны, но с другой… замерзли за поездку, сейчас бы и вправду чего-то такого… — Давай зальем по соточке — и больше ни-ни.
Водку хозяин налил сразу, в маленький графин. Бутылка была с мороза, так что потребительские качества напитка с наступлением зимы улучшились. Еще нам выдали два соленых огурца, больших, пахнущих чесноком, крупновато нарезанных на блюдца, — незамысловато, но идеологически правильно.
Вернулись за стол, поглядели в окно. У подъезда красно-кирпичного дома никакого шевеления. Стоят три машины, санитарный додж, явно перестроенный в обычный транспорт, «кюбель» вроде моего, но перекрашенный в белый цвет, и большой полноприводный «штайр», явно хозяйский: за лимузин работает. Не, нормально Червонец здесь устроился. Нормально. По принципу первого в галльской деревне.
— Гля, «штайр» — как тот, что в Порфирьевске, — сказал я. — Пригнал бы и ездил, фиг ли ты?
— Ну блин… ты тот пока даже мыслями не трожь, — засмеялся Федька. — Он мне на будущее. Давай? — Он плеснул в стопари граммов по тридцать, явно решив растянуть удовольствие.
— Давай, глядеть на нее, что ли?
Зацепил вилкой кусок огурца, чокнулся с Федькой, заглотнул водку. С мороза даже вкуса не ощутил, но в груди резко потеплело. Приятно, черт возьми.
— Долго сидеть будем? — Федька откинулся на спинку стула и начал разминать в пальцах папиросу. Портсигар он бросил перед собой на стол.
— Ну хотя бы пока не поедим.
Откровенно говоря, конкретного плана у меня не было. Никакого. Что делать дальше — без понятия. Вот и решил посидеть да поглядеть — может, увижу что-то такое, что на мысль натолкнет. Даже просто Пашу искать — а как? Ходить по городу и у всех подряд спрашивать? Думаю, что так мы себе проблем скорее найдем.
Хозяин принес две тарелки с горячими пельменями и плошку сметаны. Выставил все на стол, буркнул что-то вроде «приятного аппетита» и величаво удалился обратно за стойку.
— Под пельмешки? — оживился Федька, вновь хватаясь за графинчик.
— Ну… давай.
Под пельмени вроде тоже правильно пошло, совсем на душе потеплело. И сами пельмени оказались очень даже ничего, и сварены правильно, как раз в меру, и не сырые, и не разварились. Ели не торопясь, растягивая удовольствие. И как оказалось — не зря: как раз когда я макал в уже теплую и расплывшуюся сметану последний пельмень, к дому напротив подъехала еще одна машина. Подъехал серый пикап-додж с металлическим кузовом, над которым был натянут явно самодельный тент.
— Федь!
— Вижу!
Водительская дверь открылась, из кабины выскочил среднего роста плечистый парень в черной вязаной шапочке, натянутой на самые уши. Короткая дубленка «попаданческого стиля», теплые сапоги вроде тех, что я в Сальцеве купил, а сегодня забыл надеть, на плече стволом вниз ППШ. По местным стандартам — все признаки процветания налицо. А если и машина его, то вообще первый парень на деревне.
— Думаешь, этот, как его… Мышацкий? — спросил Федька.
— Мышлицкий, если мне память не изменяет, — ответил я. — Мышлицкий Бронислав Владимирович.
— Не похож на еврея — брови белые, — заключил Федька.
— И имя с фамилией тоже не похожи, — вынужден был я согласиться с ним. — Поляк, насколько я понимаю.
Мышлицкий, если это был он, зачем-то постоял на улице с минуту, словно кого-то ожидая, но затем быстро поднялся на крыльцо и скрылся за дверью.
— Сидим дальше, — сказал я после того, как дверь закрылась, а пустые тарелки из-под пельменей были отодвинуты.
— Чайку и десерт? — сразу предложил Федька. — Не так же сидеть?
— Как скажешь, — согласился я. Вроде и наелся, но можно чего-нибудь еще употребить вполне.
— Я схожу.
Федька направился к стойке, а я продолжал глазеть в окно. Ничего интересного не происходило. Так, изредка проходили люди мимо, однажды из дома напротив вышла молодая симпатичная женщина в просто накинутой на плечи заячьей шубке и побежала куда-то за угол. Вот и все движение.
Так, ладно… У Червонца там офис, живет он наверняка не там. День закончится — и он куда поедет? Домой? Может, и домой. А может, и в кабак, если любитель хорошо время провести. Сюда? Нет, «Зорька» — место для быдла, а Матвей вроде как олигарх. То есть в гостиницу, скорее всего. Что это нам дает? Да ничего, разве что Пашу рядом с ним заметим. Но мы уже и так знаем, что Паша рядом с ним, нам ничего доказывать не надо.
Проследить здесь никого не получится — город маленький, машин мало, любой хвост будет сразу заметен, а Паша нас еще и в лицо прекрасно знает. Так что… что «так что»? Что у нас есть и что может быть от этой слежки? В общем, у нас уже все ниточки соединились, лично нам самим доказывать уже ничего не надо. Нам бы просто Пашу. И того, кто больше всех знает. Есть у них такой? Добыли бы Пашу — узнали бы и это.
Паша… как добраться до Паши?
Я поглядел на Федьку, возвращавшегося за стол с двумя кружками чаю.
— Нет у них ни хрена на десерт, говорит, — пожаловался он на буфетчика. — За десертом в гостиницу посылает, а у них на сладости потребителя нет, у них только водка с закуской.
— Оно и верно, — кивнул я и добавил, вспомнив из Зощенко: — А натурального лимонаду, извиняюсь, не держим — потребителя нету.
— Во-во, примерно.
— Ну и хрен с ним, у меня идея есть, — сказал я, вдруг осознав, что она у меня и вправду появилась. — Допиваем — и пошли.
— Чего задумал?
— Увидишь.
Чай был горячий, быстро допить не получилось, а оставлять недопитым было жалко, тем более что еще на холод идти. Допили все же, потом засобирались, застегиваясь на ходу. Скрипнула и глухо бухнула, захлопнувшись за спиной, дверь трактира, снег заскрипел под подошвами. Прошли через уже почти безлюдный базар к гостинице, на всякий случай стараясь держаться дальше от темных мест — на инстинкте, так сказать.
— А эти чо здесь делают? — спросил Федька, увидев двух мужиков в черных полушубках, овчинных шапках и с автоматами на плече.
На рукавах полушубков виднелись красные повязки «милиция». И стояли эти самые милиционеры возле моего «кюбеля», причем один из них, усатый, лет тридцати с виду, держал в руках мой карабин и ППШ Федьки. То есть пошарились в машине. В салоне, если точнее, потому что если бы они заглянули в багажник, то нашли бы еще и вальтер с глушителем.
— Э, орлы, вы чего тут делаете? — разозлившись, с ходу спросил Федька.
— Документики ваши можно? — вместо ответа потребовал усатый.
— Документики можно, — кивнул я и вытащил из кармана удостоверение Горсвета. — Достаточно?
Усатый протянул руку за открытой книжечкой с красной обложкой, но я отдернул руку и убрал удостоверение в карман.
— Горсвет Углегорска. Еще вопросы?
— Оружие сдайте, — сказал вдруг второй, помоложе, румяный, белокожий и круглолицый.
— А еще чего сдать? — обернулся к нему Федька. — Ты умом не тронулся, болезный? Законов не знаешь?
Федька был прав. Я бы в любом случае ничего сдавать здесь местным ментам не стал, но в данном случае и закон на нашей стороне. Горсвет — это такие же представители власти, как и менты. И без письменного ордера городского суда или прямого приказа нашего начальства мы оружия никому отдавать не должны.
— И это… усатый… положь, чего взял, на место, — добавил Федька, обратившись уже к напарнику румяного.
— Ты че, хамить еще будешь? — Молодой вызверился мгновенно, но направить автомат на Федьку не успел — наткнулся взглядом на короткий наган, направленный ему в лицо, — я выдернул оружие из-за пазухи сразу, как убрал документы, отступив на пару шагов. А через секунду и Федька направил на них, опешивших, свой ТТ.
Усатый тоже дернулся было, но дурить не стал: руки были заняты. Поэтому пошел вроде как на мировую:
— Нам данные переписать надо, покажите удостоверения.
— А на хрена тебе данные? — зло поинтересовался Федька. — Рожа не треснет?
— Послали документы проверить, надо отчитаться, — ответил тот.
— А по машине шариться тебе тоже поручили?
Тот не ответил и сделал вид, что ничего и не услышал. Я продолжал держать молодого на прицеле.
— Давайте успокоимся, — сказал усатый. — Уберите оружие, тут все при исполнении, и стрелять никого не надо.
— Карабин с автоматом в машину положи сперва, — сказал я ему. — А потом подумаем.
Тот вздохнул так, словно отчаялся объяснять глупым детям очевидные вещи, но открыл заднюю дверцу и бросил оружие на сиденье.
— Так лучше?
— Намного, — не очень натурально улыбнулся я. — Теперь напарнику скажи, чтобы не дергался, и тогда можно будет поговорить.
— Он не будет дергаться. Давайте успокоимся.
Худо-бедно, но и вправду успокоились. Молодой был зол, но ничего лишнего не предпринимал. Данные наших удостоверений мы им переписать дали — просто потому что требование было законным. И я записал их имена и фамилии, что тоже было законно. Про сдачу оружия никто уже не заикался. Разошлись. Они быстро потопали куда-то в сторону базара, а мы упаковались в машину и быстро уехали.
— Так чего задумал, колись, — сказал Федька, убедившись, что нас никто не преследует и никто в нас не целится.
— Задействуем закон. И ментовские инстинкты Тенгиза: не зря же он в ярославском СОБРе служил.
— А подробней?
— Кто может задерживать в Углегорске?
— Ну… все. Даже мы можем, если нарушение по нашему профилю, типа там подвалы не просвечиваются злостно или намеренно, или что-то такое еще. И все, надеваем браслеты и везем в комендатуру.
— И разведбат может?
— Не, им не положено, — помотал головой Федька. — Они за пределами города действуют. Могут в плен брать, так сказать, — гоготнул он. — А вот комендачи — вполне, у них работа такая.
В Углегорске комендатура была за милицию, все верно. Отвечала за порядок на улицах и за уголовный розыск. И хоть формально ведомство коменданта города Мокроусова и разведбат Евстигнеева были совсем разными подразделениями городской власти, по факту они образовывали единую фракцию в городском совете. А противниками были Управление Охраны, которым руководил бывший военный особист Бабинов, и Горбезопасность, которой командовал Котовский. И если правильно поговорить с Тенго, то вопросы с местным форпостом углегорской комендатуры он решит. Должен решить, как я думаю. Это я Федьке и изложил, вместе с подробностями того, что я планирую.
— А чо, нормально, нагло, — кивнул он, выслушав. — Очень даже может сработать. И кстати, только сейчас сообразил… если они в Углегорске тварей сами выращивают, то даже наших можно привлечь к делу. Там и сами справимся.
— Хм, — задумался я. — А что, вполне реально.
Показалась проходная бывшей школы, мы тормознули возле самых ворот. На КПП пришлось подождать, пока дежурный светил нам в глаза, потом попросили вызвать Тенго.
— На месте он хоть?
— Был на месте, — сказал комендач, разглядывая мое удостоверение. — Сейчас вызову.
Тенго пришел почти сразу, заметно удивленный нашим визитом.
— Случилось чего?
— Поговорить есть где спокойно? — спросил я вместо ответа.
— Без проблем, пошли, — махнул он рукой, после чего сказал дежурному: — Это друзья мои, так что со мной.
— Понял, — кивнул тот, что-то записывая в журнал поста.
Тенго, одетый в свитер, пробежал через двор трусцой, толкнул дверь подъезда, пропуская нас вперед.
— В столовку пошли, там посидим, — сказал он и опять пошел вперед.
Столовкой оказалась большая комната с длинными столами, сейчас пустыми и чисто вымытыми, и такими же длинными лавками вдоль них. В самой комнате никого не было, но за прикрытым окном раздатки слышалась какая-то возня — похоже, посуду мыли.
— Садитесь.
Пристроились за торцом стола. Федька вытащил портсигар, спросил:
— Курить здесь можно?
Тенго огляделся, затем встал и снял со шкафа стеклянную пепельницу, выставив ее на стол. Федька немедленно закурил, выпустив облако дыма и заставив меня отмахиваться.
— Тенго, скажи мне, ты уже забыл, как ментом в Ярославле был, или еще не забыл? — спросил я. — Инстинкты остались?
— С какой целью интересуешься?
— Сейчас объясню. Позвонить в Углегорск отсюда можно?
— Можно, а зачем тебе?
— Жену предупредить, что задержусь до завтра.

* * *

За нами никто не следил. До темноты «кюбель» простоял на территории базы, прикрытый грузовиком и бронетранспортером, а с темнотой и в Захолмье все потенциальные следильщики по домам разбегаются. Пусть тут и нет таких проблем с тварями Тьмы, как в Углегорске, но тоже всякое случается, так что лучше по ночам не шастать.
Ехали втроем в «кюбеле» — я за рулем, Федька на заднем сиденье, а справа от меня сейчас сидел Тенго. Сзади, немного отстав, катил «скаут», в котором сидели четверо комендачей и двое ребят Тенгиза. Машины петляли по узким улицам, в свете фар мелькали серые заборы, деревья, темные окна деревянных домов, взятые в решетки, — город уже спал.
Перед самым выездом командир подразделения комендачей по просьбе Тенго еще раз созвонился с городским КПП, убедившись, что никто из нашего списка не покинул города, после чего наш новый партнер дал отмашку к началу операции.
— Стой, мы уже близко, — сказал Тенго.
Я кивнул и прижал «кюбель» к забору. «Скаут» остановился сзади, его водитель сразу заглушил двигатель. Стало очень тихо, слышно было лишь, как металл пощелкивает, остывая. Выбрались наружу, стараясь дверцами не хлопать и оставив весь длинноствол в машине. С борта «скаута» тоже поспрыгивали бойцы, собрались кучкой.
— Задачу все помнят? — спросил у них Тенгиз. — Если вопросы появились, то сейчас задавайте.
Вопросов ни у кого не возникло. Тяжелый сварной таран был прилажен на мощный бампер бронетранспортера еще на базе.
— Ждите сигнала, — скомандовал Тенго своим, после чего уже обратился к нам с Федькой: — Пошли, что ли?
— Пошли, хрен ли ждать, — кивнул я, вытаскивая из кобуры ТТ и перехватывая его двумя руками.
Как я и предполагал, Тенго приманку захватил. «Ментовские инстинкты» сыграли в этом не последнюю партию, но и инстинкты эти самые у ментов бывают разные. Раскрыть злодейство, поймать заведомых преступников и отличиться по службе — это прекрасно. Но все же важнее было другое — ниточки от злодеев вели к Матвею Червонцеву, который хоть и потерял позиции в Углегорске, но в Захолмье был буквально царем и богом, практически неуязвимым. Почти весь город зависел от него, все кормились у него из рук. А если все же найти повод убрать Червонца из схемы распределения сил, то что тогда? Тогда на освободившееся место рванут самые сильные «олигархи» из Углегорска. И одним из них будет Шалва. Но если погромом в Захолмье будет управлять его племянник, то шансы на успешный захват освободившейся полянки именно у него резко возрастут по сравнению с конкурентами. И кто тогда станет его «наместником» в этих краях, учитывая, что Тенго сам сказал, что постоянный риск ему надоел? Вот то-то же.
Именно поэтому я был уверен, что если Тенго вообще возьмется за такое дело, то пойдет он по этой дороге уже до конца. Слишком мотивация сильна. И судя по его настрою, я угадал на все сто: он уже готов врагов зубами рвать и куски глотать. Недаром же сказал, что «сюда привезем — тогда все подтвердят и все расскажут».
Прошли несколько домов, прижимаясь к забору, остановились у нужного. Частный сектор строился здесь тоже немножко по-чудному, как и многоэтажные дома: крыльцо выходило прямо на улицу, участок же был сзади, за домом, на него или через калитку, или ворота, или через сам дом. Постояли, прислушиваясь, — ничего не услышали. За окном темно, за дверью тихо, свое дыхание и то громким кажется. В домах окрест тоже тихо, спит весь район, десятый сон видит. Да и немудрено: четыре утра уже.
Переглянулись. Я кивнул, Тенго несколько раз махнул фонариком, направив его в сторону бронетранспортера. Было слышно, как завелся двигатель, потом фары зажглись. Их лучи метнулись в стороны — «скаут» объезжал моего «кюбеля», затем их свет упал на дорогу. Мы, пригнувшись и держа пистолеты на изготовку, сдвинулись вдоль стены, подальше от крыльца. «Скаут», приближаясь, газанул, рыкнул двигателем, затем резко вильнул влево и со страшным грохотом ударил плоским стальным навершием тарана в дверь дома, снеся ее с петель. Взвыла коробка передач на заднем ходу, броневик отъехал, а дверь, зависшая на таране, потащилась следом. А мы уже вломились в дом с криком и топотом, разбегаясь из сеней в две маленькие комнатушки — это все же не особняк княжеский, а просто изба.
Дернуться никто не успел. В соседней комнате кто-то крикнул испуганно, послышался звук затрещины, что-то тяжелое упало на пол. Наш же «противник», молодой мускулистый парень с короткой стрижкой и маленькой модной бородкой, успел только глаза продрать и на кровати подскочить ради того, чтобы наткнуться взглядом на направленные на него пистолеты. После чего он просто поднял руки.
Не говоря лишних слов, мы свалили его с кровати лицом на пол, Тенго ловко связал ему руки за спиной обрезком веревки — такой роскоши, как наручники, разведбату и комендачам не полагалось. Кто-то зажег висящую на стене керосиновую лампу, затем вторую, на столе. В дверь втащили еще одного парня в трусах и майке, испуганно крутящего головой. Под глазом у него уже наливался здоровенный фингал. Его тоже бросили на пол лицом вниз, без особой бережливости.
— Который из вас Семак? — спросил я.
— Он! — сразу раскололся парень с фингалом, повернув голову в сторону приятеля.
— И чо? — спросил Семак.
— В очо, — ответил я намеренной грубостью и добавил: — Рот закрой.
— Не, я не понял, а вы кто такие? — забухтел было он, но я просто шагнул вперед и пнул его в ребра, не жалеючи. Семак лишь икнул и замолчал, часто задышав.
— Давай, этому одеться дайте — и грузите в машину, — сказал Тенго, показав на второго парня. — И этот пусть оденется, глаз не спускать.
В комнату заглянул парень в разведбатовской форме, сказал:
— Там соседи всполошились, вылезли на крыльцо, мы их обратно по домам разогнали.
— Ну и правильно сделали, — сказал Тенго. — Давай иди на улицу, контролируй.
— Есть.
Телефонов в домах не было, так что шухер поднять никто не сможет. Да и не побежит никто до милиции по темным улицам — это тоже понятно, так что мы могли смело заниматься своими делами.
Документы Семака нашлись сразу, в одежде, кое-как сваленной на спинку стоящего рядом с кроватью стула. Я сверил фотографию на удостоверении личности с оригиналом — он, никакой ошибки. Расстелив на столе старую газету, бросил удостоверение на нее, взял ремень с кобурой, вытащил из нее кольт, выкинул магазин, заглянул в патронник, убедился, что оружие ухоженное, после чего так с ремнем и кобурой забросил его к себе в сумку.
— Трофей будет, — сказал я Федьке, уставившемуся на меня.
— А… ну да, — кивнул он и взялся дальше обшаривать шкаф, вываливая из него вещи на пол.
Ничего особо интересного найти здесь не ожидали — по нашим прикидкам, Саня Семак был у старших ребят на подхвате, но все же уйти, не обыскав хаты, было нельзя: мало ли! Нашли ППШ, который тоже экспроприировали, с шестью магазинами. И патронов немало. Сане оно уже все равно не понадобится, даже если в живых оставят, так что не пропадать же добру! Деньги же брать никто не стал — забросили в один сверток с документами.
Семак был уже одет, руки опять связаны, ноги тоже, но не туго — можно маленькие шажки делать. Он сидел на стуле, мрачно глядя на производимый в доме разгром. Молчал, хотя явно было видно, что ему хочется много что сказать. Но такая возможность у него еще будет: разговор у нас запланирован.
— Все, заканчиваем и отходим, — скомандовал Тенго.
Бойцы засуетились, начали быстро покидать дом. С лязгом захлопали тяжелые стальные двери бронетранспортера, вновь зарычал двигатель. Заскрипел снег под тяжелыми зубастыми колесами, затем звук начал удаляться, а в дом заполз тяжелый запах выхлопа.
— Пошли, Саня, — хлопнул я задержанного по плечу. — У нас с тобой еще все разговоры впереди.
Идти Саня толком не мог, пришлось помогать, подхватив с двух сторон под мышки. «Кюбель» стоял возле крыльца — бойцы Тенго подогнали, но самих бойцов уже не было. Пустота на улице Саню явно напугала, он задергался и даже хотел то ли сказать что-то, то ли закричать, но Тенго ударил его кулаком в спину и прошипел: «Только пикни, голову отрежу».
Его затолкали на заднее сиденье тесной машины, рядом с ним уселся Федька, выразительно направив в его сторону ствол пистолета. Тенго же, сидевший справа от меня, сказал:
— Давай до первого перекрестка — и на нем налево.
— Понял.
Петляли мы по улицам Захолмья минут десять, пока не оказались на задах чего-то вроде маленькой фабрики или большой мастерской, огороженной высоким кирпичным забором с колючкой поверху. Дороги как таковой здесь не было, но все же что-то вроде проселка машины накатали. Остановились. Темнота, даже чернота скорее, свет только от фар. Выбрались из машины, затем потащили задержанного. Тот уже почти спекся, начал дергаться и тихо подвывать — гонор весь слетел. Потащили по дороге в пятно света от фар, бросили на колени.
— Саня, жить хочешь? — спросил я, присев перед ним на корточки. — Только честно ответь, подумав.
Саня думал недолго:
— Хочу.
В этом я не сомневался с первой минуты, как увидел его. По лицу понял. Саня из тех, которые наглые, но наглые потому, что ни разу ни с чем плохим не сталкивались. Просто жизнь не учила.
— А что сделаешь за то, чтобы жить?
— А что надо?
— Говорить надо, Саня. Начистоту и, прости за тавтологию, чистую правду. Будешь говорить?
— Буду.
— Чего будешь? — уточнил я.
— Говорить.
— Тогда говори про то, как убили Валю Демину и ее мужика. Только честно говори и со всеми подробностями. Как на брехне поймаю — так и стрельну в коленку, понял? Поймаю опять — стрельну во вторую. Потом пасть тебе завяжем и здесь бросим: твари на кровь всегда приходят, ты в курсе?

* * *

Саня рассказал все и без всякого дополнительного стимулирования. Его даже бить не пришлось, не говоря уже про в коленки стрелять. Работал он в охране у Червонца сравнительно недолго, но выгоду такой работы потом вдруг оценил. Заранее его никто ни о чем не предупреждал, в тот вечер он даже домой ушел. Заехал Бронислав Мышлицкий, вызвал, усадил в машину — и уже по дороге задачу поставил: быть на подхвате, а после всего еще и свидетелем. Возле дома Вали увидели машину — ГАЗ-68 с глухим кузовом-ящиком, возле нее еще двое стояли, Играшин и наш Паша. Дом Николая с Валей находился в конце тупикового переулка, еще и изгибающегося, так что даже соседи вряд ли могли разглядеть стоявших. Постояли, покурили, дождались, пока не показался «опель-капитан» Николая, Валиного сожителя. Тот не испугался — он на Червонца работал куда активней, чем на власти Углегорска, поэтому разве что чуть удивился. Разговаривал с Николаем Мышлицкий, Саня к беседе не прислушивался, но разговор шел о каких-то бумагах. Николай покивал, пошел к дому, за ним следом Паша, Мышлицкий и Играшин, у Играшина в руках было что-то вроде то ли чемодана, то ли просто ящика с ручкой.
Со слов Сани выходило, что он сам никого не убивал, так и караулил возле машин. И я был склонен ему верить: из этой компании он действительно самым молодым был, и кто-то должен был остаться на улице. Произошло все просто — из дома послышался женский крик, потом серия пистолетных выстрелов. Затем на крыльце показался Паша, который тащил тяжелораненого Николая, прижимавшего окровавленные руки к животу. Стащив его с крыльца на снег, Паша отступил назад, продолжая целиться из пистолета. Второй пистолет он держал в руке.
К раненому же подошел Играшин, в защитных очках, поднес к его лицу чемоданчик, приоткрыв крышку. Николай дернулся несколько раз так, словно через него ток пропустили, потом уже Играшин сказал что-то, вытащил ствол, и вдвоем они несколько раз выстрелили раненому в грудь. Паша протер рукоятку второго пистолета, вложил в руку убитому. На этом все и закончилось, вышедший из дома Мышлицкий кинул Сане ключи и приказал гнать в отделение милиции, вызывать тех на убийство.
— Я в глаза-то убитому глянул — а они черные. Ваще черные, — сказал тогда Саня.
Все верно. И все просто. Николаю стреляли в живот для того, чтобы сопротивляться уже не мог, но сразу не умер. А уж раз сумели вырастить призрака в ящике, то подсадить его живому, да еще и окровавленному человеку, — никаких проблем. Добили — и призрак погиб вместе с носителем, все просто как мычание. Милиция глянула — а там все улики налицо, мало разве таких здесь было, с черными как уголь глазами без белков и радужки? Даже я за свое недолгое пребывание в Отстойнике успел с таким столкнуться — чудом уцелел.
Адреса коллег Саня знал. И Мышлицкого адрес, и Играшина, и даже номер в гостинице, в котором сейчас ночевал Паша. И в гостиницу мы как раз сейчас и ехали — опять мы втроем в «кюбеле», а следом за нами два «виллиса» с комендачами. Оба броневика рванули по другим адресам, Тенго, мягко узурпировавший руководство операцией и подмявший под себя командира комендачей, решил с окончательной победой не затягивать, а к утру не только захватить всех подозреваемых в убийствах, но и выбить из них показания на Червонца. Для того, судя по всему, чтобы к вечеру уже и его запереть в подвале. Материальная заинтересованность — она страшная сила.
Машины лихо подлетели к гостинице, и через несколько секунд кулак разведбатовца барабанил в массивную дверь. Ждать пришлось минут пять, наверное, до тех пор, пока в окошко не выглянула заспанная физиономия ночного дежурного — немолодого мужика с бородой, с недоумением уставившегося на скопление людей на крыльце.
— Открывайте, комендатура, — сказал Тенго, выступая вперед и чуть-чуть покривив душой, для того чтобы меньше вопросов возникало.
Документов дежурный не спросил — вид комендачей в форме все же подействовал. Спросил лишь только:
— А по какому вопросу?
— Ты открывай, там расскажем. — Тенго вновь стукнул кулаком по двери.
Дежурный открывать не спешил, проинформировал через окошко, что «руководству сообщить треба», чем вызвал уже настоящий приступ бешенства.
— Открывай, мля, а то сейчас тросами решетки сдернем и через окно войдем, — почти заорал Тенго, демонстрируя южный темперамент, до того успешно скрываемый.
Дежурный все же сообразил, что так и до беды недалеко, лязгнул массивным засовом, а дальше его уже чуть дверью не снесли.
— Направо по коридору! — скомандовал Тенго, для верности еще и указав направление рукой.
До этой секунды все шло как по маслу, но тут все пошло наперекосяк. Из коридора ударила длинная очередь, свалив одного из бойцов, а второй, заорав, отскочил за угол и схватился за ногу, тут же злобно заматерившись. Остальные шарахнулись в стороны, а потом рванули еще дальше кто куда, услышав звук скачущей по паркету тяжелой гранатной тушки.
Толкнув Федьку, я выскочил из вестибюля и завалился набок в снег. И тут же грохнуло, сверкнуло, посыпались где-то стекла, вновь затарахтел автомат, послышалась ответная стрельба.
Тенго заслонов выставлять не стал, полагаясь на неожиданность и толстенные решетки на всех окнах. По его расчетам, Паша должен был в любом случае оказаться в ловушке, но… черт его знает, будь я на месте Паши и зная, что за мной начали гоняться, — я бы какой-то запасной выход предусмотрел. Не знаю какой, не задумывался. Поэтому я даже не стал соваться обратно в вестибюль, а просто рванул вокруг здания, прижав карабин к плечу. В конце концов, Паша стреляет из своего номера, как мне кажется, и если мне хотя бы удастся прижать его огнем через окно, пользы будет много.
Снега под стенами здания никто не разгребал, бежать было тяжело, ноги вязли. На углу поскользнулся, завалившись набок и зачерпнув снега рукавами, но карабин не извалял, удержал выше. В гостинце грохотало так, словно там Дом Павлова удерживали. Опять грохнула граната, потом еще одна. В одном из окон первого этажа увидел чье-то лицо — даже не понял, мужское или женское, перекошенное от ужаса.
У Паши второй номер с конца, со слов Сани — постоянный резерв Червонца, только для своих. Почему так, интересно, кстати? По два окна на номер, вот два — и два нужных мне. Замер, прислушался — стрельба идет, но похоже, что с нашей стороны: из номера никто не стреляет. Черт, страшно заглядывать… гранату кинуть? А нет у меня гранаты никакой, карабин да пистолет. Гадство… да и Паша край живым нужен — я же Тенго то же просил… и что с того? Там то ли «двухсотый» у разведбата, то ли «трехсотый», причем тяжелый, уже злые все.
Рискнул все же, встал на приступочку, подтянулся, ухватившись рукой за жестяной подоконник, противно заскрипевший, заглянул в комнату, готовый в любую секунду разжать пальцы и просто упасть назад в снег, — и вроде ничего не увидел.
Что-то глухо стукнуло справа от меня, словно дверь открылась. Я увидел, как небольшой сугроб вдруг вспух, и из него показалось нечто черное и квадратное. Затем квадратное упало, открыв темный силуэт вооруженного человека, и я успел лишь пальцы разжать и рухнуть в снег, больно налетев бедром на что-то вроде кирпича, укрытого под снегом. Ударила очередь, взбив вихри снега вокруг меня, я откатился за ствол толстенного дерева, росшего совсем рядом со стеной. Новая очередь выбила из него облако мелких щепок, а я наугад, слегка высунув карабин, пять раз пальнул куда-то в сторону противника.
Звук шагов услышал с опозданием: в ушах звенело от близкой стрельбы. Сначала показалось, что противник идет ко мне, я вскинулся на колени, готовясь встретить любую угрозу огнем, и увидел темный силуэт, легко перемахнувший через высокий деревянный забор в соседний двор.
— Паша, сука, не сбежишь, — прошептал я и побежал следом.
У забора все же тормознул, сообразив, что Паша меня с той стороны ждать может. Но потом отмахнулся от такой мысли — за мной ведь целая толпа следом прибежит, всех не постреляешь, ему рвать надо — край.
Сапоги заскребли по забору, руки вцепились в верхнюю доску. Подтянулся, перевалился животом, чуть не упал, подхватил карабин, болтавшийся на одноточечном ремне, побежал дальше, по хорошо видимым следам на снегу. Двор небольшой, дом двухэтажный, на какую-то контору похож. След метнулся налево, к углу. Я все же сдержался, взял на прицел словно из черной бумаги вырезанный край дома, пошел мелкими шажками вправо, «нарезая пирог», чтобы не вылететь сразу под пулю.
Никого. И калитка со двора на улицу нараспашку. Бегом к ней, выглянул осторожно — в конце переулка кто-то бежит изо всех сил. Прицелился, выстрелил пару раз, стараясь угодить в ноги, но не попал ни разу. А фигура рывком ушла с линии огня, перевалившись через заборчик.
Я огляделся — никого, хоть в доме стрельба и стихла. Блин, один я тут, получается, но Пашу отпускать никак нельзя, ни на минуту. Кто знает, может, у него здесь хата с месячным запасом жратвы есть, или просто кто-то его спрячет. Пересидит по-тихому проблемы и свалит. Нет, нельзя отпускать, он мне нужен.
Перебежал переулок, опасаясь, что Паша выцелит меня на фоне белого снега: ночь лунная, света много. Прижался к забору, рванул вдоль него, сильно согнувшись и ощущая, как быстро устают ноги от неудобного положения. Заниматься надо было больше физкультурой, блин. Через забор перескочил раньше, решив пробежать через двор. Высунулся из-за угла и сразу чуть не поймал автоматную очередь, эхом разлетевшуюся по темным дворам и разлохматившую бревна. Я рванул в противоположную сторону, обегая дом и удерживая карабин у плеча. Услышал какой-то шум, словно что-то осыпалось, а когда высунулся — стрелка уже и след простыл, но снег опять выдал, куда он побежал.
Снег сейчас мой союзник, ведет безошибочно. Вот Пашины следы, вот он крался, вот присел, вот развернулся и побежал. Ага. Понятно что за звук был: он по поленнице поднялся и в следующий двор перескочил. Я рванул следом, по раскатывающимся и осыпающимся поленьям, сверху оглядел соседний двор…
— С-сука! — Я вскинул карабин, притянул его к плечу, пытаясь в темноте поймать перебирающуюся через дальний забор фигуру в диоптр.
Грохнули подряд три выстрела, приклад несильно лягнулся, а фигура дернулась и неуклюже упала на противоположную сторону забора. Есть, попал! Не убить бы только, но я ниже туловища целился.
Спрыгнул в следующий двор, попытался пробраться между двумя сараюшками, зацепился ногой то ли за ведро, засыпанное снегом, то ли за другую какую хрень, опять чуть не упал. Перебежал к дому, увидев за окном перепуганное хозяйское лицо, показал ему «фак» и бросился к калитке — сбоку зайду, я не псих.
На улице — ни под забором, ни в каком другом месте — тела не было. И вообще ничего не было, кроме кровавых пятен, вытянувшихся в цепочку и ведущих куда-то за магазин «Продукты». Тоже, кстати, Матвея Червонцева предприятие. Увидел, как шевельнулась за штакетником тень, упал на живот, прямо так, с разбегу, не хоронясь, приложился к оружию. Огонь мы открыли одновременно. Очередь прошла надо мной — он не успел прицел поправить, а мои пули пробили доски, спугнув стрелка. Я хорошо разглядел, как тот кривобоко побежал к магазину. Выстрелил в него еще пару раз, сменил магазин, подскочил и рывком добежал до крыльца, тяжко дыша.
Так, теперь дом между нами. Куда теперь? Откуда его брать? Лево-право? А, хрен с ним, влево, для разнообразия хотя бы…
За углом никого, за следующим углом опять никого. Гадство, мать его, Паша, сцуко, урою, тварь! Опять куда-то сдернул… ага. Вон кровища-то, перевязаться не успеваем? А льет хорошо, сейчас я до тебя доберусь… или ты до меня.
Во двор не полез: цепочка следов шла в сторону следующего двора, вдоль переулка. Он опять через забор, а ведь силы теряются. А с силами не только скорость, но и меткость заодно. Нет, достану, достану и за ноздри притащу обратно, туда, где с тобой беседовать будут с помощью телефона полевого. Я тебя, Паша, слишком не люблю, для того чтобы потерять. Я с тобой, козлом, хлеб ел, за жизнь говорил, а ты вот кем оказался. Нет, не уйдешь, я обещаю…
У углового столба, что обозначал границу двух дворов, присел, вгляделся. А вот он, идет-качается, от меня… решил опять маршрут сменить…
Вздохнув, положил карабин на штакетник. Прицелился. Ноги, мне ноги нужны… вот так… хорошо…
Грохнуло раз, второй, на третий силуэт человека дернулся и завалился в снег, боком, неуклюже, кажется, даже заорал, но я не уверен — может, и нет. Теперь уже я через забор, рывком, как можно быстрее… а ножки-то подгибаются у самого — и от усталости, и со страху… я ведь чуть в штаны не накидал… и еще ни хрена не закончилось.
Не вижу я его, он за какие-то доски свалился. Может, без чувств, а может, уже в меня целится. Опять «пирог», только колени повыше поднимаю, чтобы вновь за какое-нибудь ведро не зацепиться. А слышу ведь что-то, слышу… стонет? Ну и стони, стони, пока стонешь — меня плохо слышишь.
Паша выронил автомат, когда падал, — тот отлетел далеко в снег и зарылся. А в руке у него был кольт, маслянисто поблескивающий воронеными боками в скудном свете. Он успел его достать, но развернуть в мою сторону времени не хватило — я держал его на мушке и мог превратить в решето в любую секунду. Еще разглядел ранения — в первый раз я попал не в ноги, а куда-то ему в бок, светлая короткая дубленка была перепачкана кровью. А вот второе ранение было в ногу — прямо над коленом виднелось огромное выходное отверстие, из которого потоком лилась кровь. Тяжкая рана, от такой и сдохнуть можно, надо будет жгут накладывать.
— Ну чего тебе от меня надо, а? Вов, что я тебе сделал? — вдруг неожиданно сказал Паша. — Отстал бы ты, а? Чисто по-дружески.
Я как-то даже не думал, что он меня узнал. Странно. А может, и не странно — это у меня сейчас адреналина в крови столько, что соображаю с трудом.
— Ты ствол сперва брось, — сказал лишь ему. — А потом поговорим.
— Сначала ты скажи.
Голос у него был слабый и тихий, с хрипом.
— Паша, пистолет на снег, потом все скажу.
— Да и хрен с тобой, не говори, — криво осклабился он и направил на меня свой кольт.
Я не выстрелил — не смог. И не «по дружбе», а потому что мне он нужен был живым, край как нужен, поэтому просто нырком ушел за кучу досок, успев подумать о том, что я идиот: если у него остались гранаты, то мне хана. Но граната не прилетела — треснул одинокий выстрел, и все.
— Твою мать, — сказал я, поднимаясь на ноги.
Я догадался. Пусть и осторожно, но уже спокойно обошел доски и уставился на труп. Он сунул пистолет себе в рот и нажал спуск. Мозги черным венцом выбросило на снег, говорить было не с кем.
— Чего же ты так испугался, а? — спросил я у мертвеца. — Теперь выходит, что я за тобой впустую столько гонялся. Козел ты, Паша, жил сволочью и сдох как этот самый… тьфу!
Так, ладно, а в карманах-то у тебя что? И сумка брезентовая на боку болтается, вроде моей. Вот и поглядим.
Автомат, кольт сорок пятого в отличной кобуре, нож хороший… но это все фигня, мне не до трофеев… хотя и возьму, не бросать же. Так, в сумке… записная книжка — сразу ко мне в карман. Деньги, купоны из Углегорска и сальцевские… а ведь до хрена, тут тысячи и тысячи, куча денег: Паша все же доходец имел и все свои сбережения, видать, собрал, когда на крыло встал. Ничего, мы с Федькой им тоже применение найдем. Так, книжка какая-то… карта области, с пометками. Это уже может быть что-то!
Все, не хрен тут копаться, потом разберусь, не спеша и без лишних глаз. Распихал все содержимое его сумки по карманам, оставив завернутые в бумагу бутерброды и теплые рукавицы, которые сперва тщательно проверил. Вот так, больше ничего здесь не было, так он и бежал. А теперь — своих искать.
Вышел на улицу, потопал в сторону гостиницы. И прямо у поворота наткнулся на испуганного Федьку.
— Живой? — Он на меня чуть не вихрем налетел. — Блин, я испугался, там кровь на улице и гильзы везде.
— Это Паши кровь, — ответил я уныло.
— Убил?
— Если бы, — махнул я рукой. — Почти взял — так он застрелился, урод.
— Застрелился? — чуть с подозрением переспросил Федька.
— Федь, ну а ты как думаешь? Я его убивать бы стал? Нам теперь облом по всем статьям.
— Верно, — кивнул он и вытащил из кармана портсигар. — Полный облом?
— Не знаю, взял какие-то записи, — похлопал я по карману.
Федька извлек из портсигара папиросу, постучал ее мундштуком по серебряной крышке, затем смял его в пальцах и прикурил. Запах горящего фосфора от спички пробился через морозный воздух, затем его сменила вонь табака.
— Пошли обратно, что ли, — ткнул я стволом подобранного автомата в сторону гостиницы. — Как там у них?
— Да я не выяснил толком. Раненые есть, точно. Я тебя искать побежал, просто сначала не в ту сторону кинулся.
— Ладно, сейчас все выясним. Водка есть?
Федька кивнул и вытащил из кармана плоскую изогнутую фляжку, протянул мне, отвинтив колпачок. Я сделал два больших глотка, поморщился, потом просто подхватил из сугроба пригоршню снега и закинул в рот, типа закуска.
— Отпустило? — спросил Федор.
— Отпустит, куда денется.
А пока что меня потряхивало малость.
У гостиницы было полно народу. Подъехали две милицейские машины, подкатил еще «скаут» с разведкой, и комендачей прибавилось. Шумели, суетились, какой-то мужик с бородкой, в белом полушубке и с милицейской повязкой на рукаве пытался качать права, но его никто не слушал, а когда он совсем надоел, какой-то комендач просто послал его куда подальше, пообещав в случае отказа задержать и посадить в подвал.
— Мафию тут завели, мля, а теперь им еще докладывай, — сказал он в лицо замолкшему милицейскому. — Все, давай пошел отсюда, пока с вами всеми разбираться не начали.
— Не крутовато? — спросил я у Федьки, но ответил Тенго, услышавший вопрос и подошедший сзади:
— Власть в городе сменилась, пришло распоряжение за подписью Леонова. Новое руководство с утра подъедет, обеспечение правопорядка передано комендатуре, нас на усиление придали. Так что нормально все. Ушел злодей?
— Нет, застрелился, за магазином «Продукты» лежит. Кстати, как он вообще ушел?
— Комната была с сюрпризом: спуск в подвал под кроватью. И подвал под всем домом, — объяснил Тенго. — Кстати, отведи туда людей. Есть при нем что интересное?
— Нет, только оружие и так, барахла по мелочи. Оружие заберу.
— Без проблем.
— А в Углегорске что делается? — спросил я его.
— С утра пораньше начнут. Тоже комендатура, и ваш Горсвет привлекают.
— Блин… нам бы там быть надо. Федь, поехали? — обернулся я к товарищу.
— Темно еще… хотя ладно, хрен с ним, доедем.
— Труп сперва покажи, — напомнил Тенго.

* * *

До Углегорска добрались без проблем, даже на КПП времени почти не потеряли, потому что на въезд кроме нас никого не было. А вот на выезд люди были — по дороге встретили целую автоколонну, составленную сплошь из машин комендатуры и пары легковушек с начальством, судя по всему. Точно, новая власть в город едет.
За рулем как-то успокоился — стрельба и скачки по темным дворам воспринимались уже больше отстраненно, вроде как и не было такого, вроде кино посмотрел, ну и другие мысли в голову лезли, выталкивая все лишнее и ненужное. Если сейчас получится разгромить углегорскую «базу неизвестного противника», то мне можно будет немного расслабиться в плане личной безопасности. Похоже, что активных «ликвидаторов» с картины уже убрали, причем их сейчас допрашивают со всей возможной неласковостью, так что остальным должно стать не до меня: надо свои задницы спасать. И опять же дело получило огласку, им уже комендатура и власть занимается, а это значит, что убивай меня, не убивай — а толку из этого никакого не будет. Поздно. Ну мне так кажется, по крайней мере.
То есть, если действовать аккуратно, у меня появляется возможность половить рыбку в мутной воде. У властей свой интерес в этом деле, у Тенго со всей родней свой, а у меня свой — узнать, как строятся проходы из Отстойника. А для этого нужны или записи Серых, или кто-то, кто стоял к нему близко. Паша, как мне кажется, стоял, но с Пашей уже побеседовать не получится. Не ожидал от него такого, если честно, чтобы вот так — ствол под челюсть и мозги на снегу.
Хоть бы в его записях что-то оказалось полезное. И… и кстати, у него же девушка была, и не просто девушка, а еще и делившая раньше квартиру с Настей. Не может быть, чтобы она совсем ничего не знала. Она могла не знать, как мне кажется, чем Паша занимался, но хотя бы примерно обрисовать круг его связей она должна быть способна. Наверное.
Еще с Сергеем из Сальцева разбираться надо будет: что-то ему с этой истории надо отдать. Он искал Пашу — Паша умер. Это бывает, тут часто умирают, особенно не своей смертью. Но какой-то бонус нужен — не надо терять союзника.
Так, Иван и Милославский, как с ними? Иван в курсе почти всего, он поймет, откуда ноги растут у происходящего в городе. Милославский поймет? Не поймет, так узнает, недаром у него с УпрО такая любовь… Кстати, УпрО как-то слишком много во всем этом безобразии. Мысль про это надолго меня не покидает: слишком уж все… совпадательно.
Сначала решили заехать в Горсвет, да так там и остались, прямо в вестибюле наткнувшись на Антонова, который ставил задачу построившейся там группе. Сборной какой-то группе — я и Власова в ней увидел, и многих других наших, но и не наших тоже. Собрали свободных, из дома по тревоге выдернули? Похоже, что так.
Увидев нас, Антонов сказал:
— О, еще двое, давайте, становитесь в строй.
Можно было бы сослаться на нашу «откомандированность», но делать этого все же не стоило — Антонов заместитель Беленко, второй человек в нашей лавочке, ссориться с ним не с руки, да и смысла нет никакого, потому что, если моя логика меня не подводит, эту группу как раз и планируют заслать туда, куда нам и нужно. Потому что именно там — профиль Горсвета. Мы сюда как раз по этой причине и приехали.
Федька тоже это сообразил, потому что суетиться не стал, а с готовностью втиснулся в шеренгу между Трахомычем и Когаем.
— Ничего не пропускать, в каждую щель заглянуть, — продолжил инструктаж Антонов. — Попытки сопротивления подавлять решительно, своими силами, на комендачей и разведбат не рассчитывайте — они будут только в оцеплении, нашей специфики они не знают.
Так, старшим у нас будет Дмитрий Витальевич, все фамилию его не запомню никак. Он обычно оперативным дежурным ходит, крепкий такой сутулый дядька с налысо обритой головой. Никогда с ним не работал, но слышал, что мужик он толковый и решительный.
— Мне мотоцикл выгонять? — спросил я у Власова тихо.
— Не, не надо, на нем уже другой, и он к дежурной группе прикреплен. Гранаты сейчас получишь — и вместе с нами, — также прошептал он в ответ.
Антонов замолчал и уставился на нас. Власов смутился, а мне как-то по фигу.
Собрать по тревоге получилось почти тридцать человек, не так уж и плохо. От нашей группы набрали примерно половину. После окончания инструктажа начали раздавать гранаты, кто-то побежал в оружейку. Грузились в машины прямо с крыльца: те — сплошь немецкие «носатые» с тентами — по одной выезжали с территории и останавливались на улице. Там же нас дожидался АР-43 комендатуры, который встал во главе колонны после того, как машины тронулись с места. Замкнул колонну полугусеничный американский М2 с тараном и цепями на корме, работой которого было или вышибать двери с воротами, или выдергивать.
Город только проснулся. Магазины открывались, люди спешили на работу. Навстречу прошла небольшая колонна в промзону — смену рабочих повезли. У «Делового клуба» увидел ночного дежурного, который лопатой откидывал снег от крыльца. Площадь Коминтерна была почти пустой, лишь возле базы разведбата было заметно какое-то шевеление. Едва наша колонна заехала на площадь, ворота базы распахнулись и оттуда появились сразу три «скаута», разъехавшиеся в стороны: наша поддержка пулеметами — их на каждой из этих машин аж по три штуки. И в пешем порядке вышло до взвода.
— Начали! — послышался голос Дмитрия Витальевича, который выбрался из-за руля перекрашенного в серый цвет «виллиса» с эмблемами Горсвета на бортах.
Группа с головного «носатого» ломанулась в автосервис прямо с главного входа. Послышались крики, ругань, из гаража начали выбегать перепуганные механики, которых сразу выстраивали вдоль стены с руками на затылке. Бронетранспортер, выставив с кормы два дырявых ствола пулеметов «браунинг», задом сдал к воротам внутреннего двора, двое бойцов накинули на них цепи с крючьями. Взревел мотор, машина рванулась вперед, ворота распахнулись настежь со звоном и грохотом. И тут уже пришла наша очередь ломиться внутрь.
Вбежали, засели за припаркованными рядами машинами, взяли на прицел все окна и двери. Вновь серая туша американского бронетранспортера сдала задом во двор, поводя стволами пулеметов, — на этот раз цепь прикрепили прямо к петлям висячего замка. Эти ворота были деревянными, так что створки не распахнулись, но замок выдрало с мясом, вместе с петлями.
— Там машины с кунгами внутри, с ними осторожно! — заорал я. — В кузовах твари могут быть!
Машин было две — тот самый «жук», что мне так понравился, исчез, но вместо одного «газончика» стояло два, оба с кузовами-ящиками. В углу гаража стоял еще целый штабель капитально сколоченных ящиков, добротностью своей как нельзя больше напоминавших тот, через который «ушел» Серых. Было даже несколько «чемоданчиков» — ящиков поменьше с ручками для переноски, — мне сразу вспомнился рассказ Семака из Захолмья.
— Осторожней! — опять заорал я. — Это, кажется, питомник. Тут что угодно может быть!
— Осторожно! — повторил за мной Власов, который командовал группой. — Все назад!
Народ шарахнулся обратно во двор. Дверь рядом с воротами тоже была выбита, и из офиса как раз вывели двоих крепких мужиков в добротной дорогой одежде, по виду — сущая братва. Мужиков поставили у стены, лицом к ней.
— Что в ящиках? — спросил я у них, встав за спиной.
— В каких ящиках, командир? — включил дурака один из них, повыше и поуже второго, который по сложению больше всего напоминал квадрат.
— Которые в гараже.
— Ну открой да глянь.
— Да? — Я поднял карабин и довольно сильно ударил его углом приклада по затылку, так что он еще лбом в стену въехал. — Еще хочешь? Если хочешь — сразу скажи, чтобы я на разговоры не отвлекался.
По стриженому затылку стекла за воротник дубленки струйка крови — рассек неслабо. Но это фигня, из головы всегда много крови даже при самых маленьких ранах — «течет как из свиньи, а заживает как на собаке».
— Не знаем мы, слышь, — сказал второй. — Мы не по этим делам, гараж — это главного замутки, там другие люди. Че там и как — не сообщают нам, а мы не интересуемся.
— Какие люди? — подступил к нему Власов.
— Да ездят сюда трое — то все вместе, то по очереди. Но кто они и откуда — мы без понятия, в натуре говорю. Имен даже не знаем, только в лицо.
— «Фольксваген» здесь стоял…
— Это их, — заговорил второй. — Там такой Расул есть, он на нем ездит. Только он не за главного, а так, шестерит. Главного привозит и увозит. Они тут нечасто и бывают, так, раз в пару недель.
— А за главного кто?
— Ну есть такой… худой, роста такого вот… — он показал себе рукой примерно под подбородок, — одет прилично, ни с кем никогда не говорит, даже из машины не выходит, когда с Расулом приезжает, так в гараж и закатывает.
— А еще кто?
— Толстый еще есть, — заговорил «низкий шкаф». — На брюхе не сходится ничего, рожа красная. Я его в «Березке» часто видел, к слову, только он там дуру включает, типа незнакомы.
— Понятно…
Задержанных отвели в подкативший к самым воротам «пепелац» с решетками на окнах — он в Горсвете вроде как за автозак. В офисе шел обыск, к которому подключились комендачи, а вот мы прикидывали, как наиболее безопасно открывать ящики. Определить, есть ли где-нибудь тварь или нет, получилось легко — достаточно было на стенку ящика руку положить. Ощущение описать трудно, но было оно настолько мерзким, что рука немедленно отдергивалась сама по себе, ее как током дергало, хотя на самом деле и не дергало… хрен его знает — не опишешь, и все тут, может, и дергало.
— Вы мне просто улики дайте, чтобы сфотографировать можно было, — приказал Дмитрий Витальевич. — А тварей живых мне не надо. Так что… сами знаете, рикошетов только опасайтесь. И машины выгоняйте на улицу — они тоже вещдоки. В них ничего нет?
— Нет, — ответил стоявший возле одного из «газонов» Трахомыч. — Но тут целая система открывания двери из кабины. Выпустил тварь, а сам смываешься.
Я подошел к той же машине, посмотрел, куда он показал. И верно, все очень хитро — тросик, рычаг, замок серьезный и дверь притягивается герметично, похоже. И вправду настоящий «монстровоз» сделали. Небось с ним Рому тогда и того…
В гараже загрохотал РПД, дырявивший ящики длинными очередями. Закончилось все довольно быстро: ящиков с «содержимым» было всего три. Потом их открыли и вытащили убитых тварей багром. Два «пионера» и мартыхай. Не супермонстры, но на одного человека, да еще и неожиданно, — вполне достаточно любого из них. Темные туши на бетонном полу сразу начали исходить Тьмой.
Из офиса между тем вытащили аж два десятка пулеметов, РПД и РП-46, новеньких, в пушечном сале и обмотанных бумагой. Это уже криминал, и, в общем, владелец бизнеса накрылся по-любому — его свои сдадут теперь. В другой действительности он бы отмазаться мог, свалил бы на подчиненных, но тут не получится — и методы дознания здесь не очень, и наказания за серьезные преступления, так что сдадут как пить дать.
Только мне что с того? Это Тенго должен радоваться — теперь точно в почетную отставку может выйти, ну и все начальство, вроде как искоренили гнездо зла, а я к своей цели пока ни на шаг не приблизился. Хотя новые следы появились — тот же толстяк, что ходит в «Березку», тот же Расул на «жуке» — где-то ведь ездит, и таинственные худой с толстым. Но искать их будут. А если найдут, то результатами дознания делиться со мной не станут. Да и вопросы будут задавать совсем другие, для меня малополезные.
А это значит, что надо не расслабляться, а шевелить булками дальше. Ну и расслабиться все же можно немного. Наверное.
После примерно часа бестолкового стояния мы отпросились у Власова, напомнив, что мы вообще сейчас в командировке. Главный начальник к тому времени уже обратно уехал, с обысками справлялись без него, так что на наше исчезновение никто внимания уже не обратил. Вышли и потопали пешком в сторону Советской, к Горсвету, где осталась моя машина.
Было морозно, вышло солнце, такое яркое, что, глядя на маленькие еще сугробы, приходилось щуриться. Снег звонко скрипел под сапогами. На улицах становилось все оживленней: город работал.
Вышли на Советскую, где Федька забежал в маленький и грязный ликеро-водочный, расположившийся в тесном подвале, и вышел оттуда с десятком пачек папирос. Одну вскрыл и сразу начал прямо на ходу перекладывать ее содержимое в свой роскошный портсигар. Потом закурил с явным удовольствием.
— И че дальше делать будем? — спросил он после первой затяжки.
— Дальше? — Я сам задумался, потому что никаких конкретных планов у меня сейчас не было. — Дальше позавтракать — да по домам можно, вздремнуть чуток. И почитать надо, что с Паши снял.
— Хороший план, я что-то вообще выдохся, — сознался он. — Всю ночь на нервах, а сейчас отпустило вроде как. Я бы даже пожрал в буфете в общаге, если честно. И баиньки.
— Да без проблем, завезу.
Когда прошли мимо Крупы, широкой, уже заваленной снегом в середине и с расчищенной проезжей частью, Федька показал на защитного цвета «Олл Карри», стоявший в ряду других машин, припаркованных возле центра власти Углегорска:
— Гля, Милославский здесь, не на Ферме.
— Уже в курсе всего, наверное, — предположил я. — Не знаю, как насчет нас только.
— Насчет нас бы не надо… — поморщился Федька.
— На это я бы рассчитывать не стал. А рассчитывал бы на то, что он уже в курсе всего.
— И чего делать будем?
— А ничего не будем, — пожал я плечами. — Мы выполнили гражданский долг — и все, кто нам что может сказать? Случайно раскрыли деятельность преступной организации, так сказать, нас вообще награждать надо.
— Может, и надо, — задумчиво сказал Федька, — но вот как-то нет ощущения, что награждать будут. Вот нет его — и все тут.
Ну я бы так однозначно не рассматривал случившееся — все же поляна для дальнейших наших действий подрасчистилась, но что будет дальше — никак не просчитывается. А это плохо.
Когда сели в «кюбель», поделили пополам деньги, что я вытащил из сумки самоубившегося Паши. Действительно очень, очень немало на каждого пришлось: Паша совсем не бедствовал, хоть и изображал из себя сироту и трудягу на две ставки. Умел образ выдержать, получается. А вот с чего он эти деньги получал, интересно? Откуда доход? Даже злодейства должны кем-то оплачиваться.
— А неслабо, неслабо, — покачал головой Федька, убирая свою долю во внутренний карман дубленого полушубка.
— Вот и я о том же. Ладно, поехали.
Высадив Федьку у общаги и убедившись, что с ним ничего не случилось, я посмотрел на часы. Насти уже дома нет, погода летная, насколько я понимаю. Так что лучше сначала где-то позавтракать. Где? Пока все закрыто — раньше двенадцати ни один кабак не открывается. Хотя нет, вру: бар в гостинице Шалвы работает чуть ли не с восьми утра, насколько я помню, там накормят.
Развернувшись с заносом на скользком укатанном снегу, поехал обратно к центру города. И вправду жрать хочется куда больше, чем спать. Выехал на Советскую, остановился у самого входа в гостиницу. Прямо передо мной стоял «газончик» с кузовом-ящиком, по которому я едва сразу стрельбу не открыл, прямо через лобовое стекло «кюбеля», и лишь тогда успокоился, когда увидел, что кузов кое-как сделан: щели в палец, и никакая тварь там ни за что и никогда не заведется. Просто развозка товара. И действительно — стоило об этом подумать, как из подъезда гостиницы вышел мужик в спецовке, несущий три поставленных друг на друга пустых ящика. Не обращая на меня ни малейшего внимания, он открыл дверцы кузова и забросил ящики внутрь.
Я перевел дух, потом убрал американский карабин под заднее сиденье. Все, нечего с ним в городе мельтешить. Толкнув легкую металлическую дверку, вспомнил, что утеплить машину мне вроде как и не светит уже: сервис-то разгромлен. Или сам сервис останется, что ему накрываться? Разве что владельцев наверняка сменит. Хорошо бы: я от мысли об утеплении своего немецкого автомобильчика пока не отказался.
В баре было пусто — постояльцы уже позавтракали да разошлись по своим делам. Недаром даже стоянка перед гостиницей была практически пустой, хотя к вечеру машины целой вереницей вдоль тротуара выстраиваются. Буфетчица была незнакомая, тоже в теле, но темноволосая, смуглая, что-то южное в крови явно. Ира, я так понимаю, ближе к вечеру на работу выходила. Или не каждый день.
— Яичницу с беконом, белые гренки, клубничное варенье, чай, — сделал я заказ, присаживаясь в самую дальнюю кабинку.
— Сейчас принесу.
Достал карту, взятую с Паши, развернул. Карта подробная, военная, с пометками. Что означают пометки — черт его знает, никакой легенды не видать. Может, в блокноте что есть разве что… Так, где моя «точка входа» в Отстойник? Прямо по дороге поехали, от КПП… Я достал карандаш и повел его острием по коричневой полоске дороги. Вот поворот на город… вот отсюда мы ехали. Даже развалины есть, где я от дождя прятался. Так… и вот отсюда я вышел. Точно. И вот развалины, возле которых мой сарайчик материализовался. И пометка есть. Просто косой крестик красным карандашом, заключенный в кружок. Есть еще такие?
Один нашелся, совсем рядом с Митином. Что это может быть? Место убийства? Или места, через которые кто-то провалился, откуда-то срисовали? Кстати, если последнее, то опять свидетельствует о том, что у злодеев есть доступ к информации на Ферме. Или была. Или все же есть. Был же Валиев, который как раз секреты и хранить должен был. Был или есть, к слову? И вообще, кто на самом деле «ушел»? Тоже еще вопрос. Это в начале поисков все было ясно и просто — вот кучка людей, кто-то умер, кто-то ушел, — а тут целая организация, похоже.
Кстати, у Паши денег больше сальцевских оказалось, чем углегорских. Это случайность — или под этим что-то лежит? Паша как-то к Сальцеву вроде бы никакого отношения не имел. Надо бы в его книжечке покопаться.
Так, что еще по пометкам? А много пометок, но что это… никаких объяснений придумать не получается. Но карту Паша носил с собой и в свой последний рывок прихватил — нужна она, значит. Ему нужна или еще кому-то? Думаю, что и еще кому-то. Ладно, надо бы над картой еще с Иваном посидеть — может, его на мысль какую-то натолкнет? Вспомнит что-то из деятельности Фермы и сравнит. Или с какой-нибудь тамошней картой сличит, к какой у меня доступа нет. Мало ли! Ладно, навестим Ваньку. Ругаться будет, кстати, за то что вообще пропали и на всю работу положили. Ну бывает.
Кстати, и Лену бы тоже надо навестить, порасспросить.
Пришла буфетчица с подносом, выставила передо мной яичницу с хорошо прожаренным беконом, гренки, масло, розетку с вареньем — все как и просил. Чай был в чайничке, накрытом стеганым колпаком, заваривался.
— Приятного аппетита.
— Спасибо.
Блокнот оказался больше похож на ежедневник. Похоже, что Паша имел привычку записывать планируемые встречи. Но с кем и где… сплошь сокращения и непонятные пометки. Разве что время и даты написаны нормально и понятно. Так, на вчера у него что-нибудь было? А было, было… 12.00 — Чер. Это Червонцев? Почему бы нет, все сходится. И потом некто Мш. В некоем месте «у А.», 17.15. «Мш.» вполне может быть Мышлицким, а он жив и в общем здоров, сидит в комендатуре. Вполне можно попробовать уточнить, встречался ли он вчера с Пашей и где это «у А.»?
Так, а вот «Сальц.». Скажем так: десять против одного, что это Сальцево. То есть Паша туда ездил. Как ездил, если своей машины у него не было? Или была? Не, не было, город не такой уж большой, все равно заметил бы кто-нибудь. Ездил с кем-то. А с кем — есть записи на КПП наверняка, даты тут обозначены. Ага, все не так уж и плохо. И в Сальцеве тоже все инициалами, инициалами обозначено. Но если найти того, с кем Паша ездил, то вполне может быть, что и инициалы расшифруем. Может быть.
И Лена еще, Лена, подружка Паши. С ней бы лучше Насте поговорить, наверное. Интересно, Лена с Пашей в Сальцеве была? Хорошо, если бы была: хоть что-то узнать можно было.
И через кого мне общаться с комендачами? Пока других контактов, кроме Тенго, я не вижу. Федька, может быть, знает? Он многих знает. Ладно, Федька спит уже, да и мне неплохо было бы харю притоптать, но сперва к Ивану заеду.
Кстати, про Ивана… Попутно неплохо бы выяснить было, что за черная «эмка» была в порту в то утро, когда Пашу тварь куснула. Почему куснула, к слову? Нарушил технику безопасности, или что-то такое? И для кого вообще эту тварь привезли? Ежу ведь понятно, что Играшин привез мартыхая не просто так — кто-то помереть должен был. Надо с Играшиным побеседовать, надо, но еще неплохо бы побольше информации самому собрать, чтобы тебя на бобах не развели. Так что опять начальник охраны нужен будет.
Спешить, однако, никуда не хотелось, я пил чай неторопливо, намазывая масло на гренки и щедро наваливая сверху варенье. Хорошо. На улице мороз, вон как окна уже узорами разрисовало, а тут тепло, хорошо. Правда, как-то не до конца хорошо. Подумаешь, что вот так, не старея почти, будешь тут из года в год существовать… нет, даже прозябать, без всякого смыслу, а просто в борьбе за выживание, — и совсем невесело становится. А Федьке вон даже нравится — не хочет отсюда никуда. Ну это его личное дело, пожалуй, а я обратно хочу. Не нравится мне этот мир, совсем не нравится, даже привыкать и вживаться в него не хочется.
Да к тому же я позволил себе дать надежду любимой женщине, а это уже серьезно. Это означает, что выход найти надо. Сдохнуть, но найти. Или лучше найти и не сдохнуть.
Ладно, пока это все лирика, «делом надо заниматься, генацвале», как сказал в одном фильме режиссер Михалков. Делом. То есть оторвать задницу от стула, надеть дубленку, выйти из тепла на мороз и идти дальше. Ну ладно, ехать, не надо столько романтики.
Расплатился за завтрак, оставив чаевые, оделся, повязал поверх тулупчика ремень с кобурой, нащупал за пазухой короткий наган. Все, можно идти.

* * *

В порту было людно. Здесь и склады в аренду сдавались, так что машины ездили независимо от того, что навигация до весны прекратилась. Наш «шевролет» стоял на месте, Иван был на катере. Вообще переселился — я уже и не думал, кстати, что он может быть в общежитии, сразу сюда поехал. Над рубкой «Вани-комсомольца» поднимался дымок, придавая плавучему жилью некий гостеприимный вид.
Выбравшись из «кюбеля», огляделся. Дымки поднимались и над другими суденышками. На борту самоходной баржи «Красный речник» просто баня топилась, и два голых мужика, которых почти не видно было за облаками пара, валившего от тел, растирались снегом прямо на палубе. Ты гля, прямо деревня. Может, и прав Федька: если не удастся уйти из Отстойника, то будет смысл плавучее жилье притащить.
Иван увидел меня, вышел на палубу катера, встал, положив руки на пояс:
— Ну и где носило?
— Много где, Вань, все сразу и не расскажешь, — ответил я, поднимаясь по сходням.
— Чаем поить?
— Да я только что, — покачал я головой, заходя в рубку. — Как здесь, не зябко?
— Тепло так себе держит, — поморщился Иван, захлопывая дверь за мной. — Хорошо, что угля полно и стоит он копейки, — все время топить приходится.
— Ну да, не изба все же, стеночки тут так себе, — согласился я. — Что слышно?
— Слышно? — усмехнулся он. — Не только слышно, но и видно. От главного охранник приезжал, тебя искал.
— И чего?
— А я чего? — пожал он плечами, усаживаясь на стул напротив. — Я его по твоему адресу отправил. Но вообще бы тебе объявиться надо, если не хочешь на службе проблем получить много и сразу. Милославский как бы не очень любит, когда подчиненные им пренебрегают, сам понимаешь.
— Это понятно, — вздохнул я. — Если завтра с утра на Ферму заявимся — нормально будет, как думаешь?
— Думаю, что ненормально: надо бы сразу объявиться, сегодня. Прямо сейчас, если точнее.
— Так он не на Ферме — мы его машину на Крупе видели.
— Да? Можно через Крупу проехать, и если его там нет…
— Понятно. Надо так надо. Только пару дел небольших здесь закончим… — Я полез в сумку и достал оттуда карту. — Вань, посмотри сюда и скажи: тебе эти все значки ничего не напоминают?
Иван вгляделся в разрисованный разноцветными обозначениями лист, поморщился, поскреб в бороде, повздыхал, затем спросил в свою очередь:
— А что это должно напоминать?
— Хрен его знает, — ответил я со всей возможной искренностью. — Какую-нибудь другую карту? Что-нибудь про местные аномалии, или там нападения тварей, или что еще?
Иван опять глубоко задумался, посопел, похмыкал, потом сказал:
— Взять можно? Я бы на Ферме попробовал с ребятами поговорить.
— Можно, только на нашу давай пометочки перенесем. Мало ли…
— Как скажешь.
— Вань, ты перерисуй пока, а я к начальнику охраны сбегаю — надо еще кое-чего проверить, лады?
— Ну наглый ты, Вов, — вздохнул Иван. — Дайте попить, а то так есть хочется, что аж переночевать негде. Ладно, вали.
— Раз ты не против…
Борис Матвейчук был на месте, к радости моей. И меня не забыл. Когда я вошел к нему в кабинет, он сосредоточенно затачивал ножом толстый синий граненый карандаш, собирая стружки на кусок газеты.
— Здорово, — поприветствовал он меня. — Какими судьбами и за какими делами?
— Опять тот журнальчик бы глянуть хотел — еще одну машину проверить.
— За тот же день? — уточнил он.
Нож чуть сорвался с траектории, сломав почти заточенный грифель, но Борис даже не выругался. Вот выдержка у человека. Отложив покалеченный карандаш вместе с ножом, начальник охраны вылез из-за стола, подошел к шкафу, достал оттуда нужную амбарную книгу в серой обложке, с наклеенной бумажкой, на которой от руки крупно были написаны даты начала и даты окончания. Сел за стол, полистал, нашел нужный день.
— Что требуется?
— «Эмка» черная в тот день заезжала. Хотел бы знать, чья «эмка» и кто в ней был.
— «Эмка»? — Палец Бориса прошелся по строчкам. — Была «эмка», один человек, он же водитель, некто Могилевич Эс Бэ. Больше ничего не скажу, ни его не знаю, ни машину. И кто может знать — тоже не подскажу.
— Спасибо, — кивнул я, переписывая данные в блокнот. — Очень помогли.
— А что суеты столько вокруг обычного нападения? — спросил Борис, убирая журнал на полку.
— А оно не обычное, там тварь была искусственно выращенная, — решил я из событий в городе больше тайны не делать. — Она в том самом ГАЗ-68 и приехала, а тут что-то не так пошло.
— Не понял, — даже замер у шкафа начальник охраны. — А на хрена это кому-то?
— Идеальное убийство. Никаких подозрений.
— Это того раненого убить пытались, что ли?
— Нет, он сам пытался, но накосячил. Ладно, я дальше побежал.
И вправду побежал, а то начальник охраны явно был расположен побеседовать подольше и обо всех подробностях расспросить. На крыльце поскользнулся и чуть не скатился под колеса проезжавшего грузовика, но как-то удержался на ногах, нелепо растопырившись и насмешив двух мужиков в ватниках, чинивших шлагбаум. На дороге в одном месте появилась полоса чистого льда, и я не удержался, вспомнил детство и, разогнавшись, лихо проскользил по ней на ногах.
Иван с картой почти закончил. Спросил меня лишь: «Как, удачно?» — после чего взялся собираться.
— Вань, давай только мимо аэродрома, я Насте дам знать, что у меня все о-кей, лады?
— Без проблем, — вздохнул он. — Только я бы так ее обнадеживать не стал: с твоими приключениями допрыгаться до беды…
— Не каркай.
Вытащил из «кюбеля» большую брезентовую сумку, куда засунул и свой карабин, и все трофеи, перекинул в «шевролет». Как-то чуть страшновато все это добро без присмотра оставлять, тем более что карабин на мне числится. Иван уже привычно уселся за руль, дав мне возможность отдыхать, машина зарычала мотором и медленно поползла на выезд из порта.
— Откуда столько добра? — удивился Иван, увидев содержимое сумки, которую я расположил у себя под ногами.
— Трофеи вроде как, — ответил я, вытаскивая один «кольт». — Вот этот — Паши. Паша умер.
— Как умер?
— Я за ним гонялся, подстрелил. А он в комендатуру не хотел — и из вот этого кольта себе под челюсть. Кровь на рукоятке видишь? Это его.
Иван явно не нашелся что сказать, промолчал. А я протер пистолет масляной тряпкой, сняв следы крови, рассмотрел повнимательней. Над оружием поработали — убрали старые прицельные, маленькие и тонкие, проточили «ласточкины хвосты» и установили новую мушку с целиком, современного вида, обтекаемые и массивные, даже с белыми точками. Интересно, это кто так мастерски делает? На кольте Семака то же самое. Я сравнил пистолеты — оба вполне свежие, чистые и ухоженные. Себе оставлю, оба, даже носить буду. Нравится мне этот пистолет — и все тут. Вроде и большой, но плоский, спрятать под одеждой легко, а в руке лежит так, как ни один другой. И несмотря на могучий патрон с тяжеленной пулей, отдача совсем небольшая. К тому же он здесь дефицит — по ленд-лизу их не так много закинули, они приходили обычно в укладках, с техникой, — тех же трофейных немецких куда больше, вот и достаются они все чаще блатным и «реальным пацанам»: вроде швейцарских часов этот кольт здесь.
Проехали сначала через Крупу, но машины Милославского там уже не было. Иван сбегал в департамент и вернулся с известием о том, что главный наш начальник убыл на Ферму не далее как минут пятнадцать назад. Затем покатили на аэродром. Иван вел машину спокойно и неторопливо, в тяжеленном «шевролете» было тепло и почти не трясло, так что я чуть не уснул, пока добирались до аэродрома.
Настя не была на вылете, но собиралась. Увидев меня, входящего в ангар, подбежала, обняла:
— Ну как?
— Почти всю кодлу накрыли, комендатура аресты проводит.
— Паша?
— Убит.
— И как теперь?
— Ничего страшного, есть ниточки.
— Ты сонным выглядишь. — Она коснулась ладонью моей щеки.
Я потер небритое лицо ладонью, кивнул:
— Не спал всю ночь. С Фермы вернусь — и завалюсь сразу до утра.
— А может, завтра на Ферму?
— Милославский требует, — покачал я головой. — Дразнить неохота как-то, скатаюсь, тем более что Иван за рулем. Может, и по дороге вздремну.
— Не задерживайся только, хорошо?
Дорога до Фермы много времени не заняла — уже через полчаса там были. Открылись перед нашим «шевролетом» большие железные ворота, а потом закрылись сзади, уберегая от опасностей внешнего мира. Сначала мы все же зашли к себе в отдел, откуда Иван позвонил по телефону в приемную Милославского. Покивал, поугукал в трубку, потом сказал мне:
— Милославский одного тебя требует примерно через час. А я тогда попробую картой твоей заняться, схожу в статистику.
— Хорошо, — кивнул я. — Да, Вань, кстати, фамилия Могилевич тебе ни о чем не говорит? Инициалы Эс Бэ.
— Могилевич… Могилевич… нет, ни о чем, — наморщил лоб Иван.
— А уточнить не можешь, есть ли он в каком разделе архива или нет?
— А кто это?
— Да хрен его знает, если честно, но он в порту был, когда «Карась» в последнее плавание ушел. С ними всеми был, в смысле.
— Да? — чуть задумался Иван. — Попробую глянуть, хорошо.
Меня одного Милославский видеть желает. Интересно. С чего это вдруг? Ладно, будет видно. Мне бы Ивану по-хорошему помочь, пока жду, но допуска нет, нельзя мне. Что делать пока? Можно трофейные пистолеты с автоматами попробовать. В тир пойду.

* * *

Трофейные кольты понравились. За счет новых прицельных стрелять получалось намного быстрее, чем из моего ТТ. Если метров на пятьдесят, да еще тщательно целясь, стрелять было лучше со старым прицельными, тонкими, то вблизи, где обычно пистолеты и применяются, «кирпичный» дизайн рулил на все сто.
Кроме того, куда больше понравились на «американце» предохранители. С автоматическим и так все понятно, а вот неавтоматический отключался большим пальцем прямо в момент извлечения оружия из кобуры, в то время как на ТТ надо было его по типу «Макарова» или вальтера скидывать, неудобно и медленно. В общем, когда я обратно шел, на мне вместо ТТ висел кольт.
Автоматы тоже были пристреляны, вполне можно воевать, но я как-то к карабину уже привык. Все же легкий очень, в руках удобный, и патрон реально мощнее, чем наш автоматный, чуть не в два раза. Так что трофеи просто приберегу.
Затащил все в отдел, на часы глянул — можно и идти, в приемной подожду.
Административный корпус расположился на противоположном конце территории — надо было сначала обогнуть огромный ангар, лабораторный корпус. Тот самый, в котором нам когда-то показали и пленных адаптантов, и одержимых. И в котором придумали, как выращивать тварь Тьмы в отдельно взятом ящике, чем потом Паша с дружками и воспользовался. Большие ворота корпуса сейчас были открыты, и туда задом заехал «студебеккер», с которого с шумом что-то сгружали. Английский гусеничный «кэрриер» с самодельным плугом-отвалом, превращенный в эдакий мини-бульдозер, катался кругами по дорожкам вокруг корпуса, расширяя дорогу. Рулил им мужик в тулупе и натянутой на самые глаза волчьей шапке, дымящий папиросой, которая торчала из угла рта.
Было холодно, дубленку я просто набросил на плечи, поэтому после лабораторного корпуса с шага на бег перешел — эдакую резвую трусцу. В дверях административного корпуса чуть не столкнулся с охранником Милославского, тем самым, которого когда-то «извращенцем» обозвал. Тот поглядел на меня косо, но ничего не сказал. Ну и я не сказал, дался он мне.
Административный корпус был отремонтирован и отделан получше нашего, научного. Да это и понятно: науку двигает умелое администрирование, остальное уже так… прилагается. Кабинет Милославского был на самом верхнем, третьем этаже. Все атрибуты на месте — молодая симпатичная секретарша, огромная приемная, двери из мореного дерева, мебель на заказ. Кстати, здесь у него все посимпатичней, чем на Крупе. Там, видать, у него все же место временное, а здесь уже гнездовье. Ну и верно, недаром же он себе еще и отдельную территорию за пределами Углегорска отхватил.
Секретарша сверилась со своими записями после того, как я представился, затем попросила подождать минут десять и даже чай предложила. Все верно, я вообще-то рано приперся. От чаю отказался, попросил просто холодной воды.
Ждать пришлось меньше, чем предполагалось, — я только воду и успел допить, как дверь кабинета распахнулась. Оттуда вышли два бородатых мужика в толстых свитерах, с папками в руках, а следом за ними в проеме показался Милославский.
— Пришли, Владимир Васильевич? Ну заходите.
Я прошел в кабинет, и Милославский захлопнул дверь за мной. Нервно захлопнул, надо сказать, громко получилось.
— Присаживайтесь, — указал он на ряд стульев, вытянувшихся вдоль совещательного стола. — И сразу докладывайте: что вы успели натворить и как вы вообще додумались до всего этого?
— Натворить? — удивился я. — Мы вообще-то вскрыли банду, промышлявшую убийствами. Теперь банда сидит в комендатуре, а кто-то из них и вовсе умер. Как ко всему этому подходит термин «натворить»? Что здесь не так?
— Что не так? — вскинул брови Милославский. — А все не так! Вообще не так, как надо. Вам такое понятие, как «субординация», известно? Точно известно? Я на всякий случай попытаюсь расшифровать: если вам стали доступны какие-либо новые сведения, то с ними надо сначала приходить ко мне. Мне! — постучал он себя пальцем в грудь. — Вот в этот кабинет! — теперь он уже стучал ладонью по столу. — А не проявлять здоровой инициативы, подключая к этому всех подряд и начисто лишая нас… да, именно «нас», то есть меня, Милославского, и вас, Бирюкова, возможности получить нужные для работы сведения. Что-нибудь можете сказать по существу?
Не могу сказать, что его речь меня так уж сильно впечатлила. Может быть, просто потому, что я ее сам заранее мог сказать, с точностью от первого до последнего слова. Я ведь знал, что делал, это вовсе не по недомыслию или чему подобному.
— По существу? — пожал я плечами. — По существу сказать просто: если меня с самого начала работы старательно держат в темноте, а по ходу всплывает, что и главный злодей — ваш бывший зам, и его зам — бывший начальник из Управления Охраны, вам дружественного, и куда ни плюнь — попадешь в кого-то из Горбезопасности, в того же Павла Петрова, например, то делиться такими данными по секрету как-то не очень хочется. Идея о том, что тебя тоже могут найти сожженным в каком-то подвале, приходит в голову легко и просто. Вам, как руководителю, есть что сказать по существу, развеять подозрения?
Милославский вдохнул глубоко, шумно выдохнул и даже головой помотал, словно силясь отогнать назойливое видение. Потер лицо руками, зачем-то переложил карандаш с места на место, а потом вернул его обратно, затем сказал на удивление спокойно — я куда более экспансивной реакции ожидал:
— Здесь, — его указательный палец постучал по столешнице, — это не «там». Здесь нет «насквозь прогнившей» системы, и если кто-то из того же УпрО в чем-то замешан — с ним разберутся сразу. Валиев, о котором вы упомянули, вообще-то скрывался последние месяцы, а если точнее — пропавшим без вести числился. И это не такие уж секретные данные, могли бы у меня спросить.
— И что бы вы ответили? — уточнил я.
— А ничего не ответил бы, — ответил Милославский честно, как ни странно.
Надо же, честно ответил — я ожидал чего-то вроде «все бы честно рассказал», во что бы ни на секунду не поверил.
— Валерий Львович, так чему вы удивляетесь? — всунулся я с вопросом, прежде чем он успел продолжить. — Как я еще должен был реагировать? Кругом допуск нужен, ничего нельзя. Иван как партизан молчит, как я должен был реагировать?
— Осторожно, — буркнул Милославский на полтона ниже. — И действовать так, чтобы самому головы не лишиться. Насколько я понял, сотрудника Горимущества убили по ошибке, вместо вас?
— Да.
— А нарываться было обязательно?
— А оно само получилось. Тут уточнили, там вопросы задавали — и вот тебе на, нарвались. Как-то так примерно.
— Где Мальцев сейчас? — спросил Милославский.
— В городе, — ответил я максимально обтекаемо. Если специально уточнять не будет начальник, то вполне достаточная информация. Милославский уточнять и не стал, вид у него был задумчивый.
Молчание в кабинете затянулось минут на пять. Затем Милославский сказал:
— Вот что… Пока все эти дела в городе не закончатся переезжайте жить сюда, в жилой корпус. С Настей переезжайте, я дам команду, чтобы комнату подготовили. — Перехватив мой взгляд, он его неверно истолковал и добавил: — Там очень неплохо, я сам иногда ночую в одном из номеров, и городское начальство останавливалось. — После чего выдал самую суть своего распоряжения: — И за пределы территории ни ногой. Вообще. До особого распоряжения.
— В нашем соглашении о казарменном положении ни слова не было, — чуть кривовато улыбнулся я. — Поэтому я вынужден буду отклонить ваше любезное предложение, Валерий Львович. Если что не так — можете вернуть меня из командировки к основному месту службы. Или я сам вернусь, если вам почему-то будет это сделать затруднительно.
— Дурак! — неожиданно разозлился и перешел на грубости Милославский. — Ты не соображаешь вообще ничего? — Я обратил внимание, что запас вежливости иссяк и он перешел на «ты». — Тебя просто убьют в городе — ты такое гнездо разворошил, столько дерьма всплыло — не жить тебе там. А здесь, здесь, — он опять принялся барабанить ладонью по столу, — здесь безопасно, понял? Здесь крепость. Сюда входа нет ни комендатуре, ни Горбезопасности без моего личного разрешения, ты понимаешь? Я для того и строил эту территорию. Трудно мозгами пошевелить, чтобы понять?
Понять как раз было легко. Поверить — уже сложнее. Нет, то, что сказал Милославский, звучало правильно, в том числе и насчет «чистоты рядов органов»: мне пока никто не говорил, что здесь круговая порука и коррупция. Но я знал всегда точно: если начинают сталкиваться интересы на самом верху — на нижних никто внимания не обращает, и в качестве разменной пешки использовать кого угодно, хотя бы даже и меня, Милославский сможет без каких-либо моральных затруднений.
И вот в такую заботу с его стороны верится тоже как-то так… не до конца. Я понимаю, конечно, что я сотрудник просто замечательный, но все же не настолько, чтобы стать незаменимым. И желание охранять меня как самого ценного члена общества мне понятно не до конца — мой босс со словами «чистый альтруизм» сочетается так себе, скорее даже плохо сочетается.
— Тебе допуск был нужен? — вдруг спросил он. — Останешься здесь и получишь допуск.
Зачем это он? Замануха или… зачем я ему так чертовски нужен? Ну не может быть такого, я же по должности никто практически. Да, мы дважды были в рискованных рейдах, но в них кто угодно мог сходить, подготовленные люди есть. И тогда он меня не сильно и берег, откровенно говоря. Берег бы — не погнал бы под самую Тьму с очень неясными перспективами вернуться обратно. Так что логика все же хромает чуток.
— Не нужен мне допуск больше, Валерий Львович, — ответил я. — Я лучше дома поживу. Разрешите идти?
По глазам увидел, что разрешать он не хотел. Он явно думал о чем-то таком… с вызванной охраной, с задержанием, но… не решился. Я вооружен, я настроен против, я у него в кабинете, кругом люди, которым не надо показывать себя именно такой стороной… в общем, он сдержался. Вздохнул глубоко, потом буркнул:
— Идите! — вновь перейдя на «вы», после чего добавил: — И с завтрашнего утра жду вас здесь, на службе. До конца рабочего дня. Извольте присутствовать.
Я и пошел. Попрощался с секретаршей, вышел на улицу и быстрым шагом направился к научному корпусу. Ивана еще не было, так что я поставил кипятиться воду для чая, а сам уселся у окна, поглядывая, не бежит ли местная вохра меня арестовывать, но все было тихо. Я даже чаю успел напиться дважды до того момента, когда вернулся Иван.
— Что у тебя? Чего главный хотел? — спросил он с порога.
— Хотел меня убить и съесть за то, что по городу аресты идут. Но передумал и не стал. У тебя что?
— Карта ничего пока не дала. Я двух ребят попросил подумать над ней — может, и выйдет что-то.
— А по Могилевичу?
— Открытая информация, адрес здесь, — он протянул мне клочок бумаги. — Где работает и что делает — без понятия, сам понимаешь. Дата провала, как и куда попал, есть опросная анкета по его слою действительности. Все.
— Ну адрес — это уже хорошо, — обрадовался я.
— Если он не переехал, — чуть обломал меня Иван. — Адрес-то общажный, если человек чуть денег поднял — то уже где-то в другом месте живет.
— Зато работу по общаге вычислить можно, — возразил я. — Все след какой-то.
— Может, и так, — согласился он. — У тебя здесь дела еще есть? Я бы обратно уехал: мне бумажной работы подкинули выше головы, до утра теперь сидеть.
— Поехали, без проблем, — сказал я, поднимаясь со стула. — Хоть посплю… и еще в одно место заскочить надо.

* * *

«Заскочил» я на рынок. Глупость, конечно, но очень заинтересовали новые прицельные на кольтах. Кто такой умелец, что за подобную работу взялся? И что он еще умеет?
Слава Длинный был на своем посту и с ходу продал мне шесть кольтовских магазинов увеличенной емкости, таких же, с резинками, как и те, что я купил для ТТ.
— Слав, это кто делает? — Я потыкал пальцем в целик на своем пистолете.
Длинный глянул мельком и сразу ответил:
— Да он же и делает. — Его рука постучала по стопке магазинов. — Петраков Андрюха, я тебе говорил. Улица Васнецова, дом десять, что ли. «Металлоремонт». Он теперь вообще по оружию всерьез работать взялся, там много полезного.
— Спасибо, гляну, — поблагодарил я его, пожав руку. — Счастливо.
— Береги себя.
Вроде потеплело, а небо тучами начало затягивать. Опять снег скоро повалит, похоже. По дороге на выход в булочную заглянул, купил свежих баранок. Их с маслом под чай — и баиньки, только после того как к этому самому кудеснику Петракову заеду. До Васнецова от рынка всего ничего — пара минут, это через улицу буквально.
«Металлоремонт», занимавший половину этажа двухэтажного, в прошлом купеческого особняка, нашелся сразу, вывеска была большая. Припарковал машину, толкнулся в дверь, оказавшись в решетчатом тамбуре.
— Давай посвечу, — сказал невысокий коренастый мужик в синей спецовке поверх свитера, выходя из-за высокого прилавка.
Посветил, все как полагается, убедился, что я бесами не одержим. Дверь в тамбуре открылась, пропуская меня внутрь мастерской.
Хозяин был лыс, причем голова не обрита, а просто волос на ней не было. Даже бровей и, кажется, ресниц. Интересно, борода у него растет?
— С чем пожаловали? — спросил он, заходя на свое законное место за прилавком.
В мастерской пахло металлом, маслом и чем-то еще, как возле железной дороги. Я неторопливо, чтобы хозяина не напугать, вытащил из кобуры кольт, выбросил в ладонь магазин, затем положил на прилавок.
— Такие прицельные на ТТ делаете?
— Делаю, отчего не делать? — оглядел он оружие мельком. — Сзади на «ласточкин хвост» посажу, спереди на болтик. Годится?
— А дорого?
— Двести за комплект с установкой.
Это дорого. Реально дорого по нашим ценам, но я даже секунды раздумывать не стал. Полез в сумку, достал оттуда ТТ, положил на деревянную поверхность прилавка, забрав кольт.
— Делайте.
— Хм, — сказал Петраков, взяв пистолет в руки. Пальцы у него были почти черными от намертво въевшегося масла. — Довоенный выпуск, такие ценятся. Гладко все, чисто, аж блестит. А то тэтэшники военного мне на полировку и воронение приносят. Такие выпускались, что в руки взять нехорошо, — как пьяный фэзэушник напильником делал.
Я немного споткнулся о слово «фэзэушник», но потом сообразил, что так в том слое, откуда Петраков провалился, называли наших пэтэушников. Или кто там теперь вместо них.
— Знаю.
— Дня три мне надо, заказов много, — сказал мастер.
— Никакой спешки, есть из чего стрельнуть.
Тут мой взгляд наткнулся на висящий на стене чертеж, изображавший американский карабин M1 в сильно измененном виде, со складным прикладом и вертикальной рукояткой на цевье.
— А это что, реально? — уточнил я.
— Что? — не поняв сразу, обернулся к плакату Петраков. — Ну да, делаю и такое. А что, нужно?
— Да очень бы не помешало… а вживую как-то глянуть можно?
— Сейчас.
Он ушел куда-то в подсобку и вышел с карабином в руках. Протянул мне через прилавок:
— Смотрите. Приклад откидной, и не такой, как американцы делали раньше, а как у израильского «галила», вот так приподнял, — он показал как, — и он хоть сложился, хоть разложился. Для машины очень удобно. Все ставлю одним блоком, вместе с пистолетной рукояткой, видите? Так что прочность конструкции не страдает — скорее наоборот. Рукоятка штурмовая, — он похлопал по обрезиненной рукоятке, торчащей из цевья, — и здесь еще под прицел ПУ кронштейн, но это уже заказчик настаивал, по мне так даром не надо.
— Угу, интересно… — Я попробовал, как карабин лежит в руках. — Нормально, удобно.
— Конечно, — кивнул он. — С войны и до двухтысячного года эргономика как-то развивалась.
— А вы кем до провала сюда были? — полюбопытствовал я.
— Да оружейником и был, в армии. Прапорщик. Ладно, так что вы решили?
— А что тут решать, буду заказывать. Сколько?
— Четыреста.
— Ни фига себе! — поразился я. — Рыночное ценообразование?
— Исключительно, — ухмыльнулся он, из-за чего его лицо вдруг стало похоже на резиновую маску. — Если не нравится, то можете заказать у конкурентов.
— А есть такие?
— Я пока не слыхал.
— И сколько времени займет все вместе? — спросил я, вытаскивая из кармана пачку углегорских чеков.
— В три дня все равно уложусь, у меня готовые узлы все есть. Предоплата сто процентов у меня.
— Это уж как водится, — хмыкнул я, отсчитывая деньги.
На этом и распрощались. Ладно, однова живем, а удобное оружие куда лучше неудобного, так что это не траты, а инвестиции — в данном случае в собственную безопасность. Я себя всегда так успокаиваю.
Ладно, подумал я после того, как вышел из мастерской на улицу, теперь можно попробовать заехать по тому адресу, что мне Иван нашел, а потом уже и спать ехать. Это на площади Стачек, через весь город в принципе, но зато и город всего ничего. Ладно, проедусь.
Начали срываться первые снежинки, зато уже совсем заметно потеплело. Погода нелетная, Настя могла уже домой отправиться. Она ведь думает, что я уже там и сплю. Или уже не думает, если дома. Плохо жить без мобильных телефонов вообще-то.
Общага на Стачек оказалась на удивление приличной — я так даже понял, что чуть ли не квартирного типа. Трехэтажный не слишком обшарпанный длинный дом, крыльцо с нелепо-пышной колоннадой, во дворе прорва машин припаркована. Черных «эмок» среди них штук пять, наверное. Табличка у входа извещала, что владеет этим местом городская администрация. Уже интересней. Этот адрес у Могилевича в документах стоит первым, то есть он сразу, как провалился, попал на работу в городское правительство? Неплохо. Интересно, какими талантами для этого надо было блеснуть? Но зато есть вероятность, что Могилевич Эс Бэ отсюда никуда и не выезжал: от добра добра не ищут.
Комендантом общежития оказался пожилой мужик гренадерского роста с не менее гренадерским пузом, которое он во время разговора регулярно почесывал, громко скребя ногтями по серому свитеру.
— Жил такой, верно, — сказал комендант, не просто записав данные моего удостоверения, но еще и позвонив в Горсвет, чтобы их проверить. Все это время я стоял перед стойкой, изображая из себя аллегорию терпения. — Жил, но съехал с год назад.
— А куда выехал, не в курсе?
— В Сальцево он выехал, вроде как «бизнес» открыл. — Комендант так произнес слово «бизнес», что кавычки сами напрашивались. — А что за «бизнес», где живет — не скажу, не знаю.
— А здесь кем работал?
— Что ж ты вообще о нем ничего не знаешь? — попенял мне комендант. — Пришел человека расследовать и не ведаешь ни хрена.
— Я не человека, я происшествие по линии Горсвета расследую, а он свидетелем может быть.
— А… ну раз так, — солидно кивнул комендант, наконец соизволив вернуть мне мое удостоверение. — Тогда оно понятно как бы. Работал он в финуправлении администрации, начальником расчетного отдела. Думаю, что так рассчитывал мастерски, что «бизнес» теперь открылся.
— А он что, в розыске?
— Нет вроде, но спрашивали о нем из Горбезопасности.
— Давно?
— А это уже тебя не касается, — вдруг спохватился комендант, ощутив, что теряет солидность, просто все вот так и выкладывает.
Больше ничего путного вытянуть из него не получилось. То ли не знал ничего, а просто важности на себя напускал, то ли и вправду режим секретности соблюдал, — с этими комендантами и вахтерами никогда ничего не поймешь.
Ну все, теперь уже и домой можно, хватит на сегодня.

* * *

Настя, как я и полагал, была дома. Обругала за то, что не пришел сразу спать, а где-то таскался, но не сильно, так, в дежурном порядке. Напоила чаем с теми самыми баранками, после чего я забрался в душ, где долго фыркал под струями горячей воды, чувствуя, как усталость превращается в какую-то блаженную истому. Вытерся, проверил, как двери заперты, затем вытащил из сумки второй кольт, протянул Насте:
— Держи, в дополнение к парабеллуму твоему. Этот лучше.
— Чем? — Она взяла пистолет в руки и крутила, разглядывая. — Тяжеленный какой.
— Зато бьет как кувалдой, сорок пятый все же. Пусть у тебя будет. Да и ненамного он твоего тяжелее, это просто так кажется.
— А откуда?
— Трофей.
Расспрашивать не стала — пистолет просто на столе оставила. Сказала лишь:
— Спать ложись, потом поговорим.
Я лег и словно в яму провалился: уснул через секунду.
Когда проснулся — часы показывали без четверти пять утра. Немудрено, в общем-то, почти двенадцать часов проспал. Настя спала, натянув одеяло почти до макушки. Я нагнулся, поцеловал ее в эту самую макушку, затем встал. За окном было темно, только круг света от фонаря с фасада нашего дома освещал участок улицы. Снег шел, но не сильно. Дальше по улице еще такой круг должен быть, у следующего дома, но мне из окна его не видно, стенки здесь толстые.
Две машины подъехали, одна за другой, и остановились прямо в кругу света. Это и было основной ошибкой тех людей, что на них приехали, но ошибкой понятной, простительной: люди останавливались на свету потому, что это уже в крови было, в условный рефлекс превратилось. Я бы тоже остановился на свету, почти наверняка.
Первым подъехал «виллис», из которого вышли трое, все в коротких тулупчиках, ставших уже униформой у местных правоохранителей, в вязаных шапочках, у всех автоматы, сплошь ППШ. На капоте «виллиса» эмблема из щита с мечом, Горбезопасность. Вторая машина была знакома — серый «жук» на подвеске «кюбеля». Из него двое выбрались, подошли к первым трем. Эти как попало одеты, один из них толстый.
Остается только попытаться угадать — за кем это? За нами, я уже угадал, такой я весь из себя прозорливый.
— Милославский, сука, — прошептал я. — Не выдержал, да? — и, обернувшись к спящей Насте, потряс ее за теплое плечо: — Подъем, тревога!
— Что? — испуганно вскинулась она.
— Тихо. Одевайся и будь готова, за нами приехали.
— Кто? — Голос стал чуть спокойней, начала просыпаться.
— Ну кто может быть, Горбезопасность и какие-то уроды из тех, что с Пашей были.
Вот так… зря я уважаемого профессора сам перед собой оправдывал. А все очень просто оказалось: днем меня вязать несподручно было, а вот так, под утро домой заявиться — так и нормально. Уже вроде и можно. Постучать в дверь, представиться, потребовать открыть… и ведь я открыл бы, вот ей-богу открыл бы, не рискнул бы ничего предпринимать, если бы тот самый «жук» следом не притащился. А вот с ним картина резко меняется — веры в то, что тут у нас все по закону, уже не так много. То есть совсем ее нет. И если эти двое останутся ждать снаружи, а в подъезд пойдут только те, кто на «виллисе», то тогда вообще все ясно.
Сам я при этом одевался с такой скоростью, что когда компания снизу разошлась в стороны, я был и одет и уже обут.
Так… им еще в дом войти надо, а для этого сперва требуется добудиться Петра Геннадьевича, который под утро спит так, что звонить придется долго, а потом еще и через «засветку» пройти, а это с минуту займет, пока всех троих просветит. Какие ему ксивы ни суй, но без проверки через тамбур он никого не пропустит. Поодиночке они наверх не попрут, не решатся, да и глупо это на такое дело в одиночку переть, значит, пойдут втроем. И что дальше? Стучать в дверь будут, однозначно. Если бы это кино — можно было бы прямо через нее палить начать, но они уже к этому готовы будут. И меткость через дверь никакая, то есть дальше начнется перестрелка, мы окажемся в ловушке, и достать нас отсюда или просто забросать гранатами — дело техники и времени. Кранты нам тогда. А как надо действовать?
А знаю как. Точно знаю. Неожиданность — наше все.
— Настя, собирай все барахло, будем уходить, — обернулся я к ней, тоже уже одетой, разве что еще тулуп не натянула.
— Куда?
— Там видно будет. К аэродрому, наверное. Не знаю еще, отсюда подальше.
Все как и ожидал: двое из «жука» остались ждать, трое пошли в подъезд.
Звонок слышен даже с улицы, это Геннадьевича будят. Хорошо, что я заранее подумал о том, что смываться придется, и два «тревожных рюкзака» собрал. И магазины набиты, и в разгрузку запиханы. Подскочил к двери, открыл и замок, и засов, отпустил — нет, держится на месте, сама по себе не открывается. Так, теперь веревка нужна, веревка, с улицы уже приглушенно голоса слышны, комендант в окошечко выглянул, а ему наверняка удостоверения суют — вроде как все законно и нормально.
Так, к окну, сюда не смотрят вроде, да и все равно ни черта с улицы не разглядишь, теперь шпингалеты открыть… Бумага с треском оторвалась, посыпалась пакля. Второе окно… меня за ним разглядеть не должны. Только шпингалеты пока не открывать. Но холодом как сразу потянуло…
Блин, как же плохо без мобильного, Федьку бы предупредил… если его уже не того… Ладно, а пока веревка мне нужна, без веревки никак. Заскочил на кухню, резанул ножом натянутую там бельевую, на которой трусы-носки и прочее развешивали, — тут ведь стиральных машин тоже как бы нет. Один конец к ручке двери, чуть натянул — блин, открываться дверь начала, не годится ни хрена. Кусок газеты оторвал, сложил в фунтик и снизу, между полотном и косяком, воткнул — отлично, кое-как держится, а сильнее мне и не надо.
Дверь снизу хлопнула, вошли в подъезд, Геннадьевич их светит сейчас. Скоро уже поднимутся, и тогда начнется…
— Золотая, бери ППШ, взводи и встань здесь. — Я показал на угол, образуемый стенкой нашей как бы прихожей, в которой места только одному человеку куртку снять, и тем закутком в комнате, в который втиснули кровать. — Когда скажу — подашь. И веревку держи. Веревку дернешь опять же когда я скажу. Дернешь — и тяни, не дай двери обратно отскочить, поняла?
— Ты что задумал? — Глаза совершенно обалдевшие. — Ты что, стрелять в них собрался?
— А есть другие опции? — обернулся я к ней. — Нас давно не убивали? Вступим в переговоры или что? На чай позовем?
— С чего ты взял, что они нас убивать идут? — буквально остолбенела она от такого моего заявления. — Отвезут на Крупу, там разберутся…
— Они нас или сразу грохнут, или отвезут куда-то на опыты, — сказал я, глядя ей в глаза. — Никто с нами ни о чем беседовать не будет. Не время спорить уже, понимаешь? И проверять на себе я не хочу, что они там задумали. Все. Ты со мной?
— А с кем же еще?
— Тогда сейчас — не спорь. Удастся выбраться — там хоть обругайся, а пока — молчи и жди команды. Нам выжить пока надо.
Разозлилась, но смолчала — самая лучшая на сейчас реакция. Нет у меня ни сил, ни времени ее убеждать и успокаивать: у меня у самого как будто ведро ледышек в кишках, у меня в ушах звон от страха и адреналинового потопа, у меня сейчас руки дрожать начнут, а в коленях уже теперь слабость. Я что, не понимаю, на что иду? Все я понимаю, и понимаю то, что с этого момента стану дичью, но выбора как бы не вижу: нет его, выбора этого самого.
Вторая дверь хлопнула, тамбур прошли, теперь уже все. Я присел у двери, глазом к замочной скважине. Замки тут еще допотопного образца, обычный ключ с бородкой, с моей стороны скважина крышечкой повторной прикрывается, а с обратной и вовсе ничем. Зато отлично за дверной глазок работает, разве что смотреть через него визитеру получится только… в область паха. Или вот как я сейчас смотрю, на лестницу. И почти весь пролет мне виден.
Шагов слышно не было, передвигались пришедшие осторожно. Увидел, как показалась голова в вязаной шапочке на площадке ниже, за ней вторая…
Резко назад отпрянул, вскинул вальтер с глушителем — один в стволе, магазин полный. Весь в слух обратился… есть шаги, есть, не ниндзя идут, а люди в тяжелой зимней обуви. Я даже слышу, как кто-то за перила хватается, как одежда шуршит. А оружие у них пока по-походному — его еще вскинуть нужно, а может, и патрон дослать, не знаю. Они ведь стучать в дверь намерены, они никак не ожидают, что получится вот так.
Толстая труба глушителя уставлена в белую дверь. Изнутри она белая, масляной краской покрашена, а со стороны подъезда бурая — все та же, пропади пропадом, «половая» краска. Почему «половая»? Да потому что за… утомила она уже, надоела.
О чем я?
При чем тут краска?
А, не суть, лишь бы со страху глупостей не наделать. Сколько мыслей сразу пронеслось, а те, на лестнице, за это время и пары шагов сделать не успели небось.
— Дверь! — громким шепотом.
Все, страх ушел, весь мир сузился до дверного проема, что передо мной. Никаких других мыслей.
Дверь открылась легко и беззвучно — недаром я петли недавно смазал. Просто так смазал, чтобы не скрипели без всякой задней мысли. Вот они и не скрипнули.
Три человека прямо на лестнице, передний уже на площадку ногой ступил, автомат на груди стволом вниз висит.
На дверь смотрят с недоумением.
Удивил — победил. А они этому иллюстрация.
Зря ты его так повесил. Это я про автомат.
Потому что опоздал.
Ты умер.
Никто из них не ожидал такого.
Вальтер почти без отдачи выплюнул две пули в лицо идущему первым, и он сразу начал заваливаться назад, а я уже стрелял по двум другим, пока магазин не опустел. Выпустил все девять — выстрелы негромкие, словно кто-то в ладоши хлопает, слышно, как гильзы катятся.
Магазин неудобно у П-38 выкидывается — как у ПМ, то есть медленно. Поддел защелку, выбросил брякнувшую железку под ноги, втолкнул в рукоятку следующий, сразу сбросив затвор с задержки. Прицел на людей на лестнице. Двое неподвижны, один, тот, что шел сзади, шевелится, пытается то ли подняться, то ли автомат в мою сторону навести. Всем по паре пуль, в грудь, уже наверняка. Потом тому, что шевелился, еще две, для уверенности. И рывком назад, к окну, по пути выхватив у Насти из рук ППШ.
— Держи дверь! Вали всех, кто пойдет по лестнице!
Она лишь кивнула, присела в прихожей на одно колено, вскинув свой автомат. Только бы соседи не полезли на площадку. Рывком окно на себя, волна холодного воздуха ударила в грудь.
А те, что снизу, у серого «жука», так и стоят. Помог глушитель: ни хрена они не слышали.
То, что что-то пошло не так, они поняли лишь с первым выстрелом. Я навел прицел сначала на белый снег, потом на голову одного из стоящих на улице. Они даже смотрели на окно, насколько я понял. Сигнала ждали или что?
Короткая очередь треснула, эхо от нее пробежало по всем окрестностям. Приклад упруго толкнулся в плечо. Человек на улице даже не дернулся — свалился мешком, лицом вперед. Второй метнулся к машине, и моя следующая очередь прошла мимо, взбив фонтанчики снега. Но я спугнул его — он не решился лезть в кабину, а бросился вокруг машины, надеясь найти за ней укрытие. Вторая очередь попала в него, сбив с ног, а еще одна добила окончательно — вокруг трупа, лежащего на снегу лицом вниз, начало разбегаться по снегу большое темное пятно, быстро увеличиваясь, — видать, куда-то удачно ему попал.
Все?
Надеюсь.
— Пошли!
Как автомат соображаю — никаких лишних мыслей, никаких эмоций, ничего уже ненужного в голове. Окно захлопнуть. Куртка, шапка, перчатки, вальтер в рюкзак, рюкзак на спину, карабин на плечо, один ППШ в руки, Настя за мной следом, на ней два автомата. Где-то дверь хлопнула, но на лестнице никого не видно. Крови из убитых натекло пока немного — ее всю полушубки впитывают, — а вот запах уже появился. Этот запах ни с чем не спутаешь: кровь и порох — во рту привкус, словно медную монетку сосешь.
Так, стоп… а кто они такие на самом деле?
Присел возле того, кто ближе, полез ему за пазуху… так, есть документы, портмоне — все с собой, в сумку, что на плече висит, потом посмотрю… второй… некогда у второго искать, хоть и очень хочется.
Дверь рядом открылась, за ней испуганное усатое лицо какого-то мужика в белой майке и кальсонах.
— Случилось что-то?
— Тварей полный подъезд, видишь — этих покусали. Прячься! — обернулся я к нему, махнул рукой.
— Ой!
Дверь захлопнулась. Вот и познакомились: раньше я этого соседа не видел. Нашли, так сказать, время и место.
Блин, у них же гранаты есть, «эфки»! Аж шесть штук, по две с каждого! Все некогда собирать, но две взял — с того, у которого забрал документы.
Все, бегом отсюда! Бегом! С топотом по ступенькам, лязгает навьюченное железо, ремень карабина все норовит соскользнуть с плеча.
— Геннадьич, открывай! — забарабанил я затянутой в перчатку рукой по железной решетке.
Испуганный комендант спорить не стал, равно как и спрашивать что-нибудь, рванул рычаг блокировки, заведенный в его кандейку. Плечом в дверь — она с гулким лязгом распахнулась настежь, но вышли мы осторожно, автоматы в обе стороны. Никого. Тихо, круг света, снег белоснежный, под ногами скрипит, на нем пятно кровавое. Морозно, аж в носу прихватывает, и темнота со всех сторон.
— Давай в джип, за руль, заводи! — показал я на машину безопасников стволом автомата.
Настя кивнула, свалила сумки и кучу оружия на заднее сиденье. А я сам к убитым, опять же за документами. Понимаю, что дурь, но мне точно знать надо, кто за мной пришел, — ради этого стоит рискнуть. Те, кто наверх шел, наверняка все «безопасники», а вот именно эти двое для меня важнее всего.
У нас по ночам без документов не ходят, так что нашел и у одного, и у другого. Даже имя успел прочитать на удостоверении личности у убитого первым — Расул Бекмурзаев, то есть тот, про которого на сервисе и говорили. Нет, не ошибся я, всех их валить надо было. Всех, никого не жалко.
— К Федьке поехали!
Джип с опознавательными знаками Горбезопасности рванул с места, выбросив фонтаны снега сразу всеми колесами. На повороте машину чуть занесло, но Настя вела ее уверенно. Пока на ней — наша пусть так в заднем дворе и остается: может, казенный автомобиль нам где-то лишнюю минуту жизни выиграет, а лишняя минута — она многое решить может. Очень многое.
Снег, серые стены, темные провалы окон, голые кусты мелькают в свете фар, и кажется, что за каждым притаилась какая-то темная тварь, готовая броситься. Темно еще, светать не скоро начнет.
Прыгучую машину изрядно потряхивает на выбоинах — их здесь полно, а под снегом еще и не видно толком. Поскрипывает подвеска, что-то громыхает сзади, рычит басовито двигатель. Тент только сверху и по бокам совсем чуть-чуть, задувает морозом. Надо было очки надеть мотоциклетные, но они далеко, в сумке. А Настя не забыла, но они у нее всегда с собой.
Кстати, а вальтер бесшумный в сумке: не было времени набить магазины, их всего два. Это плохо. Ну ладно.
По мере приближения к общаге Горсвета скинули скорость, но совсем таиться не стали. Если это действительно операция самой Горбезопасности, то к Федьке вошли одновременно со мной, людей у них хватает. И мы в любом случае опоздали. Но очень я в этом сомневаюсь — думаю, что это все исполняет «группа заинтересованных лиц». И если у них дефицит личного состава, во что легко верится, потому что нас двоих шли брать или убивать всего трое, то они бы выставили здесь скорее всего наблюдателя, в машине, естественно, и ждали бы как раз этот «виллис» и второй автомобиль. По ночам у нас пешком не ходят. Вот «виллис» и подъедет. А мы в нем.
Наблюдателя я вычислил сразу — темный «опель Олимпия» с цепями на колесах. Я его и раньше здесь не видел, а у меня зрительная память очень хорошая, и еще он стоит «мордой» в другую сторону, а так парковаться неудобно: улочка узкая. Так специально заезжать нужно, задом, а потом и выезжать против движения. А вот за подъездом так наблюдать — в самый раз.
Человек внутри, я его вижу, его уже фарами осветило.
— Помигай.
Отозвался. Как фары джипа мигнули, так мигнули и фары опеля. А сидящий в кабине человек распахнул водительскую дверь, вылез наружу. Точно, это тот, кто нам и нужен. И нас он не видит: его сейчас фары слепят.
— Прямо к нему подъезжай, — сказал я тихо, вытаскивая из кобуры кольт, улегшийся своей увесистой тушкой в ладонь так ловко, словно жил там. За это его и люблю. И черт с ним, что глушителя нет.
Когда машина остановилась, человек — среднего роста, кажущийся грузным в своем волчьем полушубке — шагнул прямо ко мне: с докладом, видать. Когда он разглядел меня — просто замер в недоумении. Наверняка мои фотографии видел, но осознать, почему так вышло, почему я там, где меня быть не должно, не успел. Руки его метнулись к немецкому автомату, висящему на груди, но он стоял совсем вплотную, и поэтому я просто притянул его левой рукой за шубу, с силой ткнул ему пистолетом в верх груди и дважды выстрелил.
Выстрелы прозвучали глухо и совсем негромко. Человек дернулся, а потом обмяк и как-то боком завалился на снег. Я огляделся — больше на нас никто не нападал. Сменил магазин в пистолете, убрал его в кобуру, после чего оттащил труп с проезжей части, бросив его у самого забора.
— Давай к воротам! — сказал я Насте, плюхнувшись обратно в машину.
Она кивнула, резко врубила первую, машина рывком проскочила оставшуюся сотню метров, лихо вписавшись в поворот.
— Пошли.
— А вещи?
— Да кто их возьмет в это время? — удивился я. — А если кто появится, то уже точно не за вещами. Пошли вдвоем, так спокойней будет.

* * *

К Федьке прорвались не сразу — сначала минут пять пытались разбудить наряд, благополучно спавший в караулке. Потом молодой парень с растрепанными волосами и сонными глазами никак не мог найти, куда положил переноску, а мы топтались в решетчатом тамбуре, ожидая результатов его поисков. Потом колотили в дверь комнаты: Федька спал крепко. Разбудили и его. А вот объяснять, к счастью, ничего не понадобилось: увидев нас двоих на пороге своей комнаты, Федька бросился собираться. Оно и понятно — просто так мы бы в такое время не приехали.
Потом понеслись все по коридору, топая сапогами по рассохшемуся паркету с разболтанными плашками. Наружу наряд нас выпустил без задержки — уснуть заново еще не успели. К моему удивлению, никакого отходняка после стрельбы и шести убийств я не чувствовал, голова была холодной, сознание чистым как лед. Почему? Наверное, потому, что ждал чего-то подобного со дня на день, был готов. А может, и по какой-то другой причине, мне не принципиально в сущности.
Настя тоже была сосредоточена, молчалива — и спокойна. Все же я счастливейший из смертных, потому что сумел влюбиться в женщину, которую не надо сейчас тащить на руках, попутно успокаивая и обещая, что сейчас все будет хорошо. Эта, если потребуется, еще и меня потащит. А еще вернее — пинками погонит.
— Блин, а опель мой так бросим? — возмутился Федька после того, как мы его потащили к «виллису».
Лезть в джип он не пожелал, к тому же притащил канистру с водой, чтобы опелю в радиатор залить.
— А что ты предлагаешь? — обернулся я к нему. — К самолетам бежим — как еще за КПП выйдешь?
— А ты уверен, что туда кто-то вообще тревогу давал? — с сомнением посмотрел на меня Федька. — Ну сам прикинь: на нас же наезд за то, что мы комендачей на всю эту шоблу натравили. Чтобы на КПП стоп-список закинуть, надо сперва с комендантом договариваться. А тот уже наши имена знает. Хрен чего будет.
— Федь, я там, у своего дома, пять человек положил. Как ты думаешь, комендант уже успел позвонить? А если успел, то нас ищут?
Федька вздохнул и головой покачал:
— Вас с аэродрома искать и начнут, неужели не понятно? А вот с КПП — очень сомнительно. Я же сказал, что процедура непростая. Землей поехали, или точно в засаду влетим.
Уговорил Федька. Потому что прав, пожалуй. Где бы я стал искать нас в первую очередь? У аэродрома, тут к гадалке не ходи. И быстро взлететь не получится: пока самолеты из ворот вытащим, пока прогреем — достанут. Надо машиной уходить, вариантов нет. И вот еще что, насчет машин…
— Настя, к «блицу» подгони нас, пожалуйста.
«Виллис» рыкнул мотором, развернулся почти на месте, подняв колесами фонтаны снега, рывком тронулся с места и резко оттормозился у грузовика. Все мешки и сумки перебросили в кузов, куда я вскарабкался, невзирая на протесты Насти.
— Тесно в кабине будет: с автоматами не развернешься.
— Тогда и я к тебе! — заявила она и полезла следом.
— Да после КПП уж лезла бы, пока погрейся, — запротестовал я, но она меня отшила сразу, заявив, что ей не холодно.
Да уж, не холодно, как же.
В кузове было ехать не только холодно, но еще и тряско, жестко и совершенно не комфортно. Ухватиться можно было только за край высокого борта, но тогда сидеть было неудобно. А если не держаться, то тебя начинало валять во все стороны, особенно на поворотах. Хорошо, что хотя бы от ветра дощатый кузов защищал вполне удовлетворительно, а то бы вообще закоченел.
У КПП ничего необычного не происходило, по крайней мере с виду. Пусто, шлагбаум опущен, от дота уютно тянет дымком. Сонный комендач-часовой заглянул в кабину и кузов машины, проверил документы, продиктовав данные скрывавшемуся за окошком писарю. Немного удивился тому, что женщина в кузове едет по такому холоду, в то время как в кабине свободное место есть, — даже Федьке попенял за отсутствие джентльменских навыков. Потом нас пропустили, и едва шлагбаум поднялся, к КПП на большой скорости подлетел еще один автомобиль, какой-то кургузый то ли пикап, то ли грузовик, но разглядел я его с трудом: свет фар, бьющих прямо в глаза, мешал.
«Блиц», подвывая трансмиссией, начал неторопливо и солидно разгоняться. Фары высветили полуразрушенные дома за полосой отчуждения, стало немного страшно — никогда не ездил через это жуткое место вот так, открыто, в кузове, кабина всегда предоставляла дополнительную защиту, пусть даже иллюзорную. Хотя те же крестьяне здесь катаются в кузовах — и ничего, да и не только крестьяне. Так что это я просто избалован, получается.
Но место по-любому страшноватое — я здесь, слава богу, успел в фонарщиках чуть-чуть повоевать, увидел, что способна рожать Тьма, скапливаясь в местных подвалах.
— Настя, очки, — сказал я, натягивая на глаза свои мотоциклетные. — Темно, призрак может вплотную подлететь, а мы и не увидим.
— Хорошо, — коротко ответила она, вытаскивая свои пилотские очки из сумки и надевая.
Опель разогнался, в кузове вновь затрясло, а я на всякий случай подался к заднему борту — как-то не понравилась мне машина, ехавшая следом. Очень уж нервно неслась. Подумал даже, что Горбезопасность за нами, но те тихо себя вести бы не стали, устроили бы шухер прямо на КПП, а эти и не дернулись. Кто? Кто-то из тех, кто стоял у серого «жука»? Очень может быть.
Опель катил неторопливо, дорога была трясучей из-за проезжавшей днем гусеничной техники, так что Федька машину жалел. Да и полагал, похоже, что от неприятностей мы уже убежали и впереди его ждет новая жизнь в Сальцеве, при деньгах и прочих удовольствиях. Хотя подозреваю, что переезд он все же планировал с совсем другой суммой в кармане.
В одном месте мне показалось, что темная тварь скакнула с крыши одного дома на крышу соседнего, но за нами она не погналась, так что я даже вслух об этом говорить не стал. Тут им самое место обитать. Авось допрыгает до КПП, и там ее из ДШК снимут.
Фары появились через несколько минут, когда наш опель добрался уже до самой окраины. И приближались они быстро: водитель той машины явно не слишком заморачивался сохранностью подвески. А для этого надо иметь вескую причину, желательно очень вескую. Например, им кто-то приказал догнать нас во что бы то ни стало.
Перебежав к кабине и попутно чуть не вылетев из кузова на кочке, я постучал кулаком по крыше. Федька, сообразив, что остановка сейчас будет лишней, лишь опустил стекло.
— Федь, хвост за нами.
— Я вижу, у меня зеркало есть, — крикнул он. — Что предлагаешь?
— А что предлагать? Доезжай до первого закрытого поворота, а там по тормозам и все огни отключай. И если успеешь, то заберись к нам в кузов. Если мимо проедут — это не к нам, а если следом полезут — то по законам военного времени решать вопрос будем: валим без предупреждения.
— Понял, лады! — крикнул он и чуть прибавил скорости.
— Настя, давай со мной!
Пристроились рядом, на коленях, вцепившись руками в задний борт. Фары были все ближе и ближе, из точек они превратились в лучи, которые почти добивали до нас. Федька чуть сбросил скорость, позволяя им нас разглядеть, потом и вовсе почти затормозил, заправляя неуклюжий грузовик в крутой поворот между двумя высокими заборами. «Блиц» проехал еще метров тридцать-сорок, выдавливая колею в пока не очень глубоком снегу, прежде чем остановился окончательно. Фары погасли. Хлопнула водительская дверь, Федька спрыгнул на снег и, высоко подкидывая колени, побежал к углу забора, на ходу досылая патрон своего ППШ. Рисково, но правильно — так он еще во фланг стрелять сможет.
Почему-то вспомнился РПД, хранящийся на Ферме. Вот из чего бы долбануть, если это все же за нами гнались. В упор, да из пулемета, с лентой на сто пятьдесят… очень было бы впечатлительно.
Наша простенькая ловушка сработала. Преследующая машина, накренившись и подпрыгнув на кочке, влетела в этот переулок через полминуты, и лучи ее фар уперлись в высокий кузов грузовика, начисто перегородившего дорогу. Водитель дал по тормозам изо всех сил, их потащило вперед юзом, и в этот момент три автомата ударили по кабине длинными очередями. Сыпануло смесью стеклянной и металлической крошки, искр, выбиваемых пулями из металла, вроде бы даже кто-то закричал, но мне могло и показаться, затем машина, странно дернувшись, свернула в сторону, ткнувшись бампером в забор, который накренился, но выстоял.
Стрельба стихла — все три рожка опорожнились.
— Перезарядка! — крикнул я.
Получилось как-то неожиданно громко, словно звук человеческого голоса был для этого места противоестественным.
Залязгал негромко металл, на место пустых встали полные магазины.
— По кабине огонь! — И сам первым утопил спуск.
Зачем зря рисковать, если можно вновь прочесать свинцом тесное пространство кабины какого-то небольшого грузовичка. Патронов у нас много, на всех хватит. Автоматы опять прогрохотали свои недлинные арии, разбрасывая вокруг гильзы и расхлестывая струями свинца машину, в которой уже никто не шевелился.
— Перезарядка! Прикрывайте!
Вновь негромкий металлический звук магазинных защелок. Перемахнув через борт, я вытащил из кобуры пистолет, чтобы иметь возможность орудовать одной рукой, подошел, удерживая его на уровне глаз, к машине, похожей сейчас на дно дуршлага. Достал из сумки фонарик «жучок», посветил внутрь.
— Что там? — спросил Федька.
— Фарш, — ответил я, и именно это слово как нельзя точнее характеризовало то, что я увидел.
Грузовик был небольшим, полуторка «штайр», да еще и с необычной пятиместной кабиной, с коротким кузовом. В кабине было четверо. Двух передних изорвало буквально в клочья — в каждого пришлось, наверное, по паре десятков пуль. Они были похожи сейчас на пропитанные кровью кули тряпья, на которые кто-то бросил автоматы.
Чтобы заглянуть на заднее сиденье, пришлось открывать дверь. Ствол кольта уставился в темноту кабины, зажужжавший вновь фонарик разогнал темноту. Один труп, хоть изорван и поменьше, крупный мужик с усами, черты лица восточные. Руки так и сжимают карабин M1 вроде моего. Второй молодой, кровью забрызган, куда ему попало? Ну-ка…
— Федь, давай сюда! Настя, прикрывай! Здесь живой!
— Ну и кончай его! — крикнул Федька. — Тут крови столько, что даже я чую, — прикинь, что сюда прискачет?
— Мы его с собой! Помогай!
Все это время уцелевший смотрел в ствол кольта не отрываясь. Глаза бешеные от страха, руки, которые он попытался поднять, словно бы защищаясь, трясутся мелкой дрожью.
— Чего вылупился? Вылезай, — сказал я ему.
Тот продолжал таращиться на меня, не реагируя на слова, словно в ступор впал. Когда подбежал Федька и взял его на прицел, я обежал расстрелянный грузовичок с другой стороны, рванул дверцу и потащил выжившего за шиворот. Тот не сопротивлялся и кулем выпал из кабины мне под ноги. Бросив его лицом в снег, я навалился на него коленом, завернул руки за спину и начал беспомощно крутить головой по сторонам, соображая, чем бы его можно было связать. Тут подскочил Федька и, не говоря лишних слов, двумя взмахами ножа обрезал ремень с противогазной сумки, висевшей у пленного на плече. Им мы ему руки и связали. Не слишком надежно получилось, но пока хватит. Подхватили с двух сторон, даже не сняв кобуры с пояса, и потащили к «блицу».
— Так, блин, как его наверх тащить? — озадачился я. — Борт откинем?
— Блин, какой борт, Вов, валить отсюда бегом надо! — уже явно разозлился Федька. — И еще из переулка этого дерьмового выбраться — гля, они же нам выезд закрыли начисто. А вперед некуда: тут снега полно, даже дороги не видно.
Я сдернул у пленного с рук ремень от сумки, вытащил из кобуры у него на поясе «вальтер П-38», ткнул кольтом в спину:
— А ну полез, быстро! И в кузове мордой в пол, сразу, понял? А то ногу прострелю и здесь оставлю без всякого оружия. Бегом марш, тебе что непонятно?
Пленный тормозил, а вот Настя поняла все правильно.
Пока тот карабкался через борт, держала его под прицелом. А когда он улегся, сложив руки на затылке, сказала:
— Ты хотя бы дыхни неровно — убью сразу!
Тот, похоже, поверил. Ну и правильно. А я обернулся к расстрелянному грузовику. Точно, весь выезд загораживает. И чего теперь с ним делать? Капот вроде и не прострелен, заглох он наверняка потому, что уперся в препятствие. Что из этого? Лезть внутрь, где все кровищей насквозь пропитано? И стать приманкой для каждой мерзкой твари в окрестностях? Да и просто противно. А с другой стороны, какие еще есть выходы? Я никаких не вижу, если честно.
Глянул на Федьку. У него, похоже, мысли точно такие же.
— Федь, давай за руль, тут я сам.
— Успею за руль, прикрою пока, — сказал он, настороженно поглядывая по сторонам.
Мне тоже как-то вспомнилась та тварь, что прыгала с крыши на крышу. Сколько до нее отсюда? И за сколько она успеет допрыгать?
Подбежал, расталкивая снег ногами, до водительской двери «штайра», открыл. Посыпался водопад стекла под ноги. Схватил убитого водителя за край воротника дубленки, не испачканный кровью, рванул на себя. Тот вывалился, но ноги остались в машине. Черта с два я так влезу, придется оттаскивать. Вцепился руками в воротник, дернул — нет, нога за что-то зацепилась. Пистолет мешает, но хрен я его в кобуру спрячу — страшно.
— Ну чего ты там копаешься? — спросил Федька.
— Застрял, падла, — ответил я, бросив труп и опять с фонариком заглядывая в кабину.
Ну точно, сапог застрял между педалями. Пришлось нагнуться, кое-как выдернул. Отволок труп к забору — за ним остался широкий кровавый след. Блин, да сюда от самого Красношахтинска сейчас тварей набежит — на весь свет пахнет, наверное.
Так, сиденье залито кровью полностью — и подушка, и спинка. Надо бы чего-нибудь бросить, или я сам как этот мертвец сейчас буду. Сразу Рома вспомнился, разорванный тварью из-за одного-единственного пятнышка крови на одежде. Как-то не вдохновляюще все получается.
Так, над кузовом «штайра» дуги, тент натягивать. А где сам тент? Подбежал к кузову, посветил — есть, вот же он, в рулон свернут. Схватил тяжелый, скользкий и холодный на морозе брезент, потащил из кузова. Перехватил поудобней, повернулся — и увидел, как на забор почти бесшумно запрыгнул мартыхай — небольшое, проворное и чертовски опасное порождение Тьмы, напоминающее словно вырезанный в нашей действительности контур обезьяны, заполненный абсолютной Тьмой.
— Мля, — сказал я, роняя свернутый брезент себе под ноги и перехватывая пистолет двумя руками.
Тварь напружинилась перед прыжком.
Трудно целиться в темноте в цель, состоящую из Тьмы.
Выстрелы захлопали один за другим, тварь дернулась от попадания тяжелой пули, но все же прыгнула, целясь в лицо. Я увернулся боксерским нырком, скакнул в сторону, опять вскидывая пистолет. Мартыхай ударился в борт кузова и отлетел в снег, оказавшись в свете луны на его фоне очень хорошей мишенью. Я выпустил в него четыре оставшихся патрона из магазина, перезарядил и втолкнул в кобуру, схватившись уже за автомат.
Загрохотал Настин ППШ, к нему присоединился автомат Федьки. Я обежал «штайр» со стороны кузова, и Федька рывком направил автомат на меня, заставив в испуге кинуться в снег. Федька выматерился, крутанулся на пятке, оглядывая заборы вокруг в поиске целей.
— Где они?
— Вон, гляди, у забора, — крикнул он, и я увидел еще одну черную тушку, словно бы покрытую клубами непроницаемо черного дыма. — И отгони ты на хрен эту машину, что ты здесь крутишься? — заорал он.
Вновь выстрелила Настя. Одна короткая очередь, вторая, с крыши соседнего домика, осевшего и покосившегося, что-то посыпалось. А все верно: если я эту машину сейчас не уберу, то нам кранты. Опель ее задом вытолкать не сможет — совсем развернет, и та встанет враспор в этом узком проезде, и тогда вообще хана.
Чувствуя, как волосы пытаются встать дыбом даже под вязаной шапкой, а то и вовсе там, где их даже нет, я, водя стволом ППШ из стороны в сторону, пошел обратно, в страшный черный угол между разбитым грузовиком и высоким забором. Блин, ну почему этот «штайр» не японец праворульный, а? Как бы удобно сейчас было!
Вот брезент под ногами, вот труп мартыхая. Твою мать, опять автомат за спину надо… Ну что же это делается, а? Нет, с людьми воевать не так страшно, а вот эти твари, да еще и в темноте, и когда нет за спиной всей горсветовской группы с прожекторами и пулеметами… нет, это как-то вообще, страх просто иррациональный, такой, что до самых костей, до костного мозга промораживает.
Черт, опять пистолет из кобуры. Присел, подхватил сверток брезента, подбежал к кабине. Черт, да кровью прет так, что… Закинул брезент на сиденье, на самый верх, дальше он сам развернулся, прикрыв собой заодно второй труп, завалившийся на пассажирскую дверь. Что-то мелькнуло вроде где-то на самом краю поля зрения, я дернулся, ударился головой о верх дверного проема, обернулся рывком, вскинув пистолет.
— Я прикрываю! — крикнула из кузова Настя. — Давай, быстрее! Ну же!
— Ты себя прикрывай! — заорал я в ответ. — Тут без тебя разберусь!
Доприкрывается так, что на нее сзади что-то кинется… Нет, я уж сам, ей не надо, мне без нее никак, так что сам, сам, сам с усам…
Точно, что-то есть на крыше дома, что за забором. Вскинул пистолет, выстрелил двойным, прозвучавшим невнятно и глухо после автоматных очередей, какая-то тень, гораздо крупнее мартыхая, спрыгнула во двор, прикрывшись теперь забором.
А, блин, а ведь машина меня чуть прикроет, если дверь захлопнуть!
Мысль еще продолжала в голове оформляться в законченную фразу, но я уже оказался в кабине, а дверь с грохотом захлопнулась за мной, высыпав из рамки остаток стекла. Выставил пистолет в окно, но пока на меня никто не бросался. Вновь загрохотали два автомата, вспышки осветили узкий и темный переулок, но куда кто стрелял, я так и не понял.
Так, ключ здесь где? Ключ или кнопка, что угодно… Гадство, темно, ни хрена не вижу… Фонарик… так, вот, не ключ и не кнопка, а тумблер поворотный… сцепление… гадство, только правой рукой туда дотянешься, а в ней пистолет… в левую его, что нехорошо… Стартер закрутил…
Грохот металла, что-то темное обрушилось на машину сверху, что-то такое, от чего потянуло могилой… не запахом, нет, а… вот как будто жидкий азот по венам, по нервам, по костям разбегается. Черная… не знаю, рука, конечность, щупальце, метнулось в окно, целясь прямо в лицо, но я успел дернуться вправо, завалившись на бок, и невидимые в саване Тьмы когти распороли рукав моего полушубка, попутно заставив уже меня заорать со страху. Я лягнулся левой ногой, а потом, вскинув кольт, выпустил в темную тушу все оставшиеся в магазине патроны.
Попал. Тварь из окна исчезла, я даже услышал стук упавшего тела. Сунув пистолет в кобуру, я схватился за руль и рычаг коробки передач. С хрустом воткнулась задняя, мотор рыкнул, и в этот момент тварь вновь очутилась на подножке. Лапы вцепились в край окна, невидимая в черноте морда всунулась внутрь на странно вытянувшейся шее, ударило смертным страхом. И тогда я утопил педаль газа в пол и рывком руля притер грузовик к забору. Загрохотал металл, затрещали доски, из-под забуксовавших колес поднялись фонтаны снега, но монстра зажало.
Я даже не знаю, на самом ли деле тварь взвыла, или это прозвучало у меня в голове, но ощущение было таким, словно ледяное сверло ввинтилось прямо в мозг, пробивая его до позвоночника. Тварь задергалась, забилась, задолбила в крышу кабины с такой силой, словно кто-то бил молотком.
Что было сил и проворности я рванул вправо, накинув край брезента на труп, перевалился через него, толкнул, нажав на рычаг, дверцу, и так, головой вперед, вывалился на снег, покатился в сторону от машины, налетев на ноги Федьки, который споткнулся об меня и чуть не упал. Но все же удержался, перескочил и прямо через кабину всадил в чудовище очередь на десяток патронов. Хмырь, а это был он, несколько раз дернулся и затих, начав истекать дымящейся Тьмой… Вой в голове утих, словно обрезали.
Так и отбежав от машины на четвереньках, оскальзываясь и зачерпывая снег рукавами, я все же вскочил и вновь схватился за автомат. Фонарик потерял — в кабине выронил. У, мать его двадцать, но все равно туда не полезу! Ни за что! Не удержавшись, подскочил к машине и всадил короткую очередь в то, что должно было быть головой хмыря, хотя тварь была явно мертва и уже опасности не представляла. Затем, оглянувшись, увидел еще одну небольшую тень, заскочившую на забор в глубине переулка, быстро обстрелял ее, но явно не попал — мартыхай перескочил во двор, укрывшись, а мои пули лишь размочалили гнилые доски забора.
— Федька, проедем уже, давай в машину! — заорал я, но понуканий не требовалось — он со всех ног бежал к «блицу».
Убедившись, что прямо сейчас мне на спину никто не бросается, я заскочил на заднее колесо опеля, вцепившись в борт, потом рывком перевалился в кузов, тяжело, с сипом дыша — не от усталости, а скорее со страху. Страха во мне было сразу на десятерых сейчас, это как минимум. Прямо так, лежа на спине, сменил магазин в автомате, бросив даже не помню насколько опустевший рожок на пол, поднялся.
Настя, выглядевшая, откровенно говоря, куда уравновешенней меня, перебежала к кабине, прикрывая Федьку, пленный валялся на полу, прикрывая голову руками, и тихо подвывал. Я пнул его ногой, крикнул: «Заткнулся!» — и повел стволом автомата из стороны в сторону, выискивая новые цели. В этот момент грузовик дернул назад, и я упал навзничь, прямо на пленного, который охнул и взвыл в голос, а потом начал лягаться ногами и попытался перевернуться и уползти. Похоже, решил, будто на него тварь прыгнула и он уже погиб.
Я на него даже внимания обращать не стал, понимая, что он не только не побежит и не нападет сзади, а еще будет молиться о том, чтобы с нами ничего не случилось: мы сейчас — его единственная защита от тварей.
Федька, высунувшись из кабины в открытую дверь, удивительно ловко сдал опель задом, объехав притертый теперь к забору «штайр». Машина выскочила из переулка, остановилась, проехавшись заблокированными колесами по скользкой дороге. Послышался негромкий удар в борт, зацарапались по доскам когти, еще одна темная тварь вскочила на самый угол кузова, почти что рядом со мной, и угодила под удар сапога, сбросивший ее обратно.
— Федька, гони, не спи, мля! — заорал я так, что сам себя не узнал, подхватился, сел, перекатился на четвереньки, кинулся к борту только для того, чтобы вновь свалиться, — теперь «блиц» дернул вперед.
Опять скребущий звук, я отполз назад, вскидывая автомат, — и вовремя: тварь опять вскарабкалась на кузов и на этот раз поймала очередь, сбившую ее обратно и изрешетившую сами доски кузова. За спиной у меня вновь застучал автомат, я обернулся — Настя обстреливала что-то невидимое мне, палила в сторону переулка, гильзы барабанили по крыше кабины — я даже успел разглядеть, как они поблескивали в лунном свете, отскакивая.
Грузовик даром что тронулся рывком, но скорость набирал до неприличия медленно. Я вскочил в очередной раз, метнулся к заднему борту и обстрелял темное пятно на снегу, опять бросившееся в нашу сторону. К своему же собственному удивлению, попал, и попал хорошо: тварь только дернулась, перекувырнулась пару раз и замерла.
Все, что ли?
А что тогда по крышам прыгало? Это ведь точно был не хмырь и не мартыхай, эту тварь мы пока не видели.
— Справа! — вдруг отчаянно закричала Настя, как раз перезаряжавшая ППШ. — На стене!
Ну да, ну да. Как мог забыть, что они и так умеют? Огромная черная тень скакала прямо по стенам, с ловкостью «гончей Тьмы» и таким же проворством, но она была намного, намного больше. Едва ее увидев, я понял сразу — вот он, вот настоящий ужас, вот та тварь, которая действительно способна нас всех… Сила, скорость, гибкость и волна удушающего ужаса, которую монстр гнал перед собой, — все это пугало и подавляло. Дыхание перехватило от страха, мороз пошел по всему телу, сжимая его в каком-то окоченении.
Кое-как переборов себя, буквально заставляя шевелиться в тот момент, когда хотелось лечь, накрыть руками голову и звать маму, я полоснул по ней длинной очередью, от которой она удивительно ловко увернулась вопреки всем законам физики — словно бы издеваясь, — а потом точно так же пропустила и следующую, оказавшись от нас совсем близко.
Настя попала — пусть не всей очередью, но парой пуль как минимум. Тварь дернулась, метнулась в сторону, немного отстала, но тут же сократила разрыв совершенно невероятным прыжком. Мой автомат плюнул одиночным — патроны закончились. Очередь Насти взбила снег у передних лап чудовища, а затем тварь, описав по дороге причудливый зигзаг, оказалась почти у самого борта. И вновь Настя ее немного отогнала, опорожнив при этом магазин до конца.
Я успел перезарядиться — и на этот раз тварь подловил, влепив в нее несколько пуль. Ее словно судорогой пробило, она задергалась, потеряла скорость, но не успел я обрадоваться, как все вернулось на круги своя, ритм ее невероятно легкого, могучего бега восстановился, и она опять начала нагонять.
Грузовик уже гнал, как я понял, почти что на пределе. Увеличь Федька скорость еще — и мы на первом же изгибе дороги окажемся в сугробе, и дальше придется драться с монстром врукопашную. Хорошо, что машину сейчас почти не трясло: большие колеса глотали мелкие неровности за счет скорости, — мы катили сейчас как по гладкому полу, как по бильярдному столу.
Я опять выстрелил, короткой, на этот раз промахнувшись, но еще отыграв несколько метров дистанции из-за того, что тварь вынуждена была метнуться в сторону, однако особых надежд это в меня не вселило. Было очевидно, что как только она выйдет на удобную для последнего прыжка позицию, она окажется в кузове. А здесь… а здесь мы «все под рукой»: пара ударов когтями — и нас уже ничто не спасет. В силе этого чудовища сомневаться не приходилось: исполосовавший мой тулуп хмырь по сравнению с этим монстром… вот как макака рядом с леопардом.
Опять затрещал автомат Насти, выбивая снег и ледяную крошку из дороги, дульная вспышка осветила ее, сосредоточенную, приникшую к прицелу, стоящую в кузове на широко расставленных ногах. Я оглянулся в поисках хоть какого-то решения, и взгляд мой остановился на пленном, забившемся в угол кузова и смотрящем на меня обезумевшими от дикого страха глазами. Широко расставляя ноги, балансируя, чтобы не свалиться, я подошел к нему, сгреб за ворот тулупа, рывком подняв, сам удивившись тому, что поставил на ноги рывком взрослого мужика как ребенка. А затем поволок его назад, нагнув и стараясь разогнать как можно быстрее.
Когда пленный понял, что я делаю, — он закричал. Закричал как-то по-детски, визгливо и протяжно, какую-то длинную извиняющуюся фразу, из которой я не понял ни единого слова. Я лишь гнал его быстрее и быстрее, а затем его колени со стуком ударились о борт, он взмахнул руками и вывалился на дорогу. И гнавшаяся за нами черная тварь прямо в прыжке изогнулась и накрыла его собой, почти сразу погасив отчаянный крик. А мы из двух автоматов синхронно ударили по ней, и, кажется, на этот раз точно. А затем чудовище и его жертва исчезли в темноте. И больше за нами никто не гнался до самого Сальцева.

* * *

В Сальцево въехали с рассветом — вроде как заря новой жизни нас встретила. После того как проехали тамошнее КПП, даже полегчало. Гоняться там за нами будет уже проблематично: нравы здесь жесткие, местные чужим хулиганить не дают. Всю дорогу я натягивал на себя оторванный от полушубка лоскут: когти хмыря как ножами прошлись, безнадежно загубив хорошую вещь. Теперь новый тулупчик покупать придется.
После КПП Федька вел машину аномально медленно — видать, и его отходняк накрыл. Мы с Настей тоже сидели молча, нахохлившись и привалившись друг к другу, чтобы совсем уж холод не донимал. И когда машина остановилась возле «Купеческой», я с удивлением обнаружил, что ног под собой совсем не чую. И не от холода даже, хоть он тоже повлиял, а от какого-то тихого отупения — совсем всяких душевных сил лишился.
— Ты чего? — спросила Настя, с удивлением глядя на то, как я поднимался с дощатого пола кузова, словно столетний старец.
— Водки хочу, вот чего, — пробормотал я. — А потом проспать сутки. Сил никаких не осталось.
Она с удивлением подняла брови, но ничего не сказала.
Может, и вправду поняла меня. Правда, чуть позже мнение высказала:
— Сначала поспи, а потом ладно, можешь и водки. Я даже с вами посижу.
— Эх, как я тебя все же люблю, — сказал я со всей возможной признательностью, притянув ее к себе за плечо.
Номера в гостинице нашлись. Молодой крепкий парень в уже традиционной безрукавке из дубленой овчины, больше похожий на бандита, чем на клерка, со стриженой головой и набитыми костяшками кулаков, но при этом безукоризненно вежливый, полистал толстый журнал записи постояльцев, затем выложил на стойку два ключа с большими бирками, сказав:
— Вот этот одноместный, — он толкнул к Федьке ключ с номером «15», — а вот этот двухместный, для вас, — он посмотрел на Настю. — В номере душ, холодильник, как сами понимаете, за окном. Баня есть, надо только предварительно заказывать.
Мы с Настей переглянулись, но ничего не сказали — черт его знает, что там ближе к вечеру будет, — может, засну до завтра, а может, и напьюсь до непотребного состояния. Мне это очень даже необходимо сейчас.
Подхватив сумки, пошли по коридору: Федька к своей комнате, а мы к лестнице, которая была в самом конце. Остановившись у двери, Федька сказал:
— Если проснешься — стучись. Нам бы еще с Серегой, по-хорошему-то, встретиться надо, «кюбеля» еще забрать и на гостиничную стоянку поставить, да и к Горынычу забежать, а то он послезавтра опять товар в Углегорск пошлет, а нас там нет уже. Пусть тогда остальное деньгами отдает, я думаю.
— Это точно, — кивнул я. — Совсем из башки вылетело, а ты — гляди, соображаешь.
В Горыныча мы с Федькой вроде как инвестицию сделали: он взялся в Углегорск кабель отправлять, с хорошей для нас прибылью, но тут вот как все повернулось.
— Так я же не душегубствовал всю ночь, — гыгыкнул Федька. — Это у тебя все мальчики кровавые в глазах. Кстати, а пленный куда делся?
— А ты не заметил? — удивился я.
— Нет, на КПП только увидел, что вас двое в кузове.
— А-а, — протянул я, покачав головой. — Ну ты с трех раз угадай тогда. А я пока посплю.
Номер был не слишком просторным, но вполне уютным, в сальцевском стиле, то есть все вполне современно с виду, насколько возможно. Кровать широкая, только матрас, как всегда, набит ватой вместо современных, мне привычных. Большой шкаф, столик, два креслица, маленькое бюро, оно же туалетный столик. Душевая плиткой отделана, причем хоть и простенькой, но вполне приличной — явно где-то научились делать. Жить можно, в общем, пока не подыщем себе чего-то постоянного.
Что-то у нас жизнь совсем резко повернулась — надо строить ее заново, пожалуй. Вплоть до источников дохода. Кстати, с чего жить-то будем? Пока деньги есть, хватит эдак пару лет прожить, ни в чем себе не отказывая, а дальше чего? Надо что-то начинать. Мародерку по мрачным местам пока никто не отменял, но… сколько так проживем? Сомневаюсь, что очень долго: туда каждая поездка как русская рулетка. Ладно, придумаем что-нибудь.
Пока Настя распаковывала свой рюкзак, полез в душ. Вода была горячая по-настоящему, прямо кипяток, пару раз приходилось прикручивать кран с красным кружочком и приоткрывать с синим. Но вроде как-то отпустило, а заодно и в сон потянуло — ну очень сильно.
— Ты все? — спросила Настя, кивнув в сторону душевой.
— Ага, можешь заходить, — кивнул я, вытирая короткие волосы полотенцем.
Дверь в ванную за ней захлопнулась, а я завалился на кровать, сразу натянув толстое стеганое одеяло до макушки: в комнате было прохладно. И уснул, как в омут ухнул.

* * *

Когда продрал глаза, часы показывали без десяти три. Проснулся сам, как ни странно, от какого-то смутного ощущения незаконченных важных дел. Встал, поежился от зябкого воздуха и поплелся в ванную, умываться и бриться. Вот бритв нормальных, из моего времени, здесь точно не хватает, бриться опасной — еще тот процесс, и никакого удовольствия. Даже подумывал бороду отпустить, хоть терпеть их не могу.
Когда вернулся в комнату, увидел, что Настя «условно проснулась».
— Ты куда сейчас? — спросила она, посмотрев на меня одним глазом.
— Федьку будить, потом делами займемся.
— А есть когда?
— Не знаю, пока перехватим что-нибудь, а есть… к вечеру, куда-нибудь в ресторан пойдем.
— Иди тогда, я пока здесь, в гостинице перекушу, а вечером с вами.
Тулуп товарный вид потерял совсем и навсегда — надо будет в ремонт сдать, может, еще как-то починят и я в нем хотя бы с машиной возиться смогу. Упаковал его в сумку: с собой прихвачу, все равно на базар идти. Хорошо, что в свое время еще и дубленку прикупил, — есть хоть в чем пойти сейчас. Ремень с кобурой на пояс, внутрь, проверил, как получится дотянуться, — не так чтобы очень. Но как-то снаружи его носить неохота: тут ни форма, ни удостоверение углегорского Горсвета никак не работают и никого не впечатляют. Ну и короткий наган сунул за пазуху: кобуры у меня везде пришиты. Но больше надеюсь на то, что убивать нас все же здесь никто не будет.
Спустился по коридору, долго стучал в дверь номера, в котором Федька поселился, причем без всякого результата. Как только собрался уже идти к дежурному с просьбой вскрыть номер своим ключом и проверить, что там с постояльцем случилось, появился Федька, причем появился оттуда, откуда я его не ждал, — из номера по соседству, причем из-за двери высунулась голова пухлой рыжей дамочки, явно смутившейся моего присутствия и спрятавшейся обратно.
— Я думал, ты спать пошел, — удивился я.
— Так я и спал, — сказал Федька, отпирая дверь номера, — потом проснулся, пошел чаю попить… ну и так вышло, понимаешь.
Он пропустил меня вперед, сам прошел следом. Номер у него было потеснее, но тоже вполне симпатичный — по сравнению с комнатой в общаге вообще хоромы, иначе и не скажешь.
— Куда сначала? — Федька открыл шкаф и вытащил оттуда свой тулуп.
— К Сергею бы надо — этикет соблюсти, и вообще… — сделал я некий жест руками, который должен был подразумевать, что нам не надо пренебрегать дружескими отношениями ни с кем из местных, особенно если этот местный здесь фигура влиятельная.
— Это само собой, — кивнул Федька, наматывая шарф. — Но я бы все же с Горыныча начал, пока бабки не ушли. А то очень обидно будет, почти до слез.
— Давай с Горыныча, — согласился я. — Сергей никуда не должен деться, по идее.
— Вот и я о том же. — Федька натянул вязаную шапочку, потом влез в толстый тулуп. — Ствол твой где?
Я распахнул дубленку, показал кобуру:
— Как-то неудобно им тут демонстративно светить.
— Да по хрен, в принципе, — задумался вроде он, но тоже последовал моему примеру: повесил кобуру на брючный ремень. — Скромность рулит, ты прав.
Мороз был не очень впечатляющим: солнце ушло, небо затянуло тучами, и похоже, вот-вот опять должен был начаться снегопад. Ладно, пусть сыплет, теперь мы точно никуда не собираемся: мы пока трое безработных. Служба закончилась — это уже без сомнения, — мародерка до весны замерла, а Настя осталась без своих летательных аппаратов, как ни прискорбно.
— А в сумке что? — спросил Федька.
— Тулуп, хочу в починку отдать. Где-то я на рынке ателье видел или что-то такое.
— Есть ателье, как раз скорняжное, за «Светлячком». Но сперва к Горынычу, — напомнил он.
— Да без проблем — туда и идем, руки не отсохнут.
На рынке было довольно людно, шумно, откуда-то отчаянно пахло свежевыпеченным хлебом, вызывая приступы голода. В «Светлячке», насколько я разглядел через окна, тоже было полно народу, причем народу едящего, вызывающего зависть. Федька пару раз тоже слюну сглотнул, я заметил, но шел он прямо, решительно и целеустремленно.
Пересекли весь рынок, обошли ряд недавно выстроенных из свежего теса магазинчиков, после чего оказались у знакомых ворот, ведущих на территорию каких-то в прошлом мастерских. В воротах топтался вооруженный немецким автоматом парень в большом тулупе и подшитых валенках, который никого не останавливал, а так, просто лениво поглядывал на проходящих и попыхивал папироской.
Горыныча нашли в цеху — он сидел в свой конторке возле горячей печки и что-то высчитывал, водя пальцем по строчкам в каком-то списке и активно щелкая костяшками больших счетов. Вот так, никаких калькуляторов.
— Здорова, Мить! — проявил Федька вежливость прямо с порога.
Я тоже поздоровался.
— Заходите, тепло не выпускайте, — махнул тот рукой в сторону стульев у стены. — На погрузке сейчас намерзся, до сих пор не отогреюсь. Чайку или чего?
Мы с Федькой переглянулись, после чего он сказал:
— Можно даже «чего» — не за рулем, понимаешь.
— Даже так? — удивился Горыныч, наклоняясь к тумбочке и вынимая оттуда бутылку чего-то такого, по цвету на коньяк похожего, и три граненых стопарика. — А я чета помню, что вы все спешите и выпивать вам некогда.
— Уже не спешим, до весны как минимум, — сказал Федька, расстегивая тулуп. — Мы, понимаешь, в Сальцево жить переехали случайно.
— Чего это вдруг? — даже замер с бутылкой в руках Горыныч.
— Да так, разошлись во взглядах на жизнь с местной властью, — ответил Федька, вешая тулуп на спинку стула и сбрасывая шарф.
— Во взглядах на что?
— На то, кому жить, а кому и не очень, — ответил я за Федьку, придвигая стул к столу. — Получилось, что им не очень, а мы — сюда, по традиции вроде.
— Ага, ну да, ну да, — немного обалдело закивал Горыныч. — А что не поделили-то?
— Да хрен его знает, если честно, — решил я в откровенность не пускаться. — Там большая заваруха началась… промеж «ветвей власти» склока, ну а мы вроде как под раздачу угодили, в самую середку. Ну и похоже, что нас превентивно решили убрать с картины… но неудачно.
— Вот как? — Горыныч быстро разлил из бутылки по стопкам, затем вновь полез в тумбочку и достал большую банку томатного сока. — Стаканов нет, из горла будем запивать. А насчет «убрать с картины»… вы их самих убрали, что ли?
— Да вроде как, — кивнул я, взяв стопку в руку. — Кстати, тебе такая фамилия, как Могилевич, говорит о чем-нибудь?
— Говорит. — Горыныч протянул руку, чокнулся со мной рюмками. — Ну давайте за то, что с картины не стерлись.
Все выпили. В нос шибануло какими-то травами, вроде даже мятой немного. Не дамский напиток, но вполне приятный. Взяв у Федьки из рук банку с соком, приложился к горлышку, отпил, смыв резкий привкус.
— Хорошо, — мотнул головой Федька. — Это что вообще было?
— А это спиртяга на травках, чуть разбавленная, конечно, — сказал Горыныч, принимая банку. — Так чего насчет Могилевича?
— Просто поинтересовался, кто это такой, — пожал я плечами.
Теплая волна от выпитого блаженно растекалась по всему телу, простенький кабинетик Горыныча в обшарпанном складе показался теперь чуть ли не дворцом.
— В Америке таких «кредитными акулами» называют, — ответил Горыныч. — Дает деньги в рост без всякого обеспечения и под дикий процент.
— Почему без обеспечения? — удивился Федька. — Твои яйца или коленки — обеспечение хоть куда: ты лучше с домом расстанешься, чем с мужским достоинством. Или я не прав где?
— Да не, прав, все верно, — кивнул Горыныч. — В общем, сидит Сема на задах «Трех семерок» в маленьком флигельке, и на него человек пять сборщиков пашут.
— А крыша ему кто? — поинтересовался Федька. — Не сам же по себе такой умный? И смелый, главное.
— Егор, то есть Егоров, хозяин карьера, — ответил Горыныч и, наткнувшись на мой непонимающий взгляд, пояснил: — Там кирпичный, шиферный и плитку стали делать — промышленник местный, член Горсовета. Один из первых людей в городе. С прошлым человек. И с будущим, похоже.
— Хм, — задумался Федька. — Егор — это серьезно.
— А зачем он вам? — спросил хозяин, между делом наливая по второй.
— Да так… пока черт его знает, мелькнул он в этой заварухе как-то. Но как — непонятно, — опять ушел я в отказ, и Горыныч на расшифровке настаивать не стал.
— Давай по второй, что ли?
— Ага, чего тянуть, — горячо поддержал хозяйскую идею Федька.
Сдвинули, чокнулись, выпили. Федька крякнул, утирая слезы: «Крепка совецка власть!» — и протянул руку за банкой с соком. И вправду не соврал, крепко.
— А пришли вы, как я понимаю, за тем, чтобы я завтра товар в Углегорск не отправлял? — спросил Горыныч после второй стопки.
— Ага, верно, не отправляй, — закивал Федька. — Мы деньгами возьмем. Деньгами платили — деньгами и заберем.
— Деньгами? — вроде как задумался тот. — С ликвидностью у меня проблемы сейчас: не сезон, торговля-то до весны встала, свободных денег и нет. Мы же на товар договаривались, я его под вас придержал, а налика у меня в обрез.
— Мить, у тебя налика в обрез не бывает — не первый день знакомы, — взялся урезонивать его Федька. — Мы же тебе наличку занесли давно, ты ее уже крутанул, так что ты по-любому уже в выгоде. И сколько-то товаром забрать успели — опять же тебе навар. А остальную часть налом отдай, не греши.
— Да я отдам, не вопрос, только надо этот остаток реально высчитать — мы же все тогда в кабель перевели, вы же мне все планы к черту рушите. Не, я серьезно. Или здесь товаром забирайте и выставляйте на реализацию, как и договаривались. И мне проще: никуда возить не надо.
В общем, что-то Горыныч все же выкрутил в свою пользу. Уперся насмерть и от любых попыток прихватить его ловко уворачивался. Ну и у нас позиция была не очень — договаривались мы с ним действительно по-другому. Однако терять нас на будущее как удачливых мародеров он тоже не хотел: мало кто рискует в такие дыры забираться, как мы. Но после того как по рукам хлопнули, он достал из сумки несколько пачек сальцевских чеков и быстро отсчитал уговоренное. Выпили еще по одной и разошлись.
— Хорошо хоть так, — не слишком весело сказал Федька после того, как мы вышли на улицу.
— Это точно. Хотя я примерно на такой результат и рассчитывал. Ладно, пошли за «кюбелем» — и будем Серегу искать.
Машину пришлось откапывать: снегу навалило немало. Лопата была в зипе, а метлу позаимствовали у сторожа стоянки. Зато завелась она без проблем, чем порадовала. Без всяких цепей перебралась через наметенный перед ней сугробчик и покатила по дороге. А меня порадовала мысль о собственной запасливости. Тот мой «кюбель», наверное, уже все, не доберешься, а тут — пожалуйста, еще один.
Доехали до конторы охраны, поискали Сергея и ничуть не удивились, когда нас послали искать его в «Светлячке»: он там проводит времени куда больше, чем в своем тесном кабинетике. Но в «Светлячке» мы его тоже не обнаружили — буфетчик сказал, что «был, но уехал, до завтра не ждем».
Вот так, облом-с. Ну да и ладно, теперь уже не к спеху. Тулуп только в ремонт сдать осталось. Федьке тащиться со мной в ателье было лень, так что он пешком пошел в гостиницу с наказом передать Насте, что я вот-вот вернусь, а я направился по узкой утоптанной дорожке вокруг «Светлячка», к торговому ряду, где заприметил как раз скорняжное ателье. И не ошибся, было там такое — деревянный домик, один среди десятка подобных, явно выстроенных совсем недавно, обшитых крашеной вагонкой.
Дверь скрипнула, сверху звякнул колокольчик, в нос ударило кисловатым запахом дубленой кожи и овчины. Под потолком на длинных трубах рядами висели шубы, тулупы, дубленки, куртки — в общем, все, что для зимы нужно. За высоким прилавком сидел и что-то делал с коротким волчьим полушубком невысокий смуглый человек с немного среднеазиатскими чертами лица, узбек или туркмен.
— День добрый, — поздоровался я первым. — Починкой не занимаетесь?
— Занимаемся, обязательно занимаемся, — ответил тот, вставая со стула. — Что чинить надо?
Говорил по-русски он без всякого акцента, хотя подсознательно я ожидал другого.
— А вот… — Я вытащил из сумки и развернул тулуп.
— Ты глянь, — удивился тот, перебирая пальцами ленты, на которые нарезалась овчина. — Это кто вас так?
— Несчастный случай на охоте. Никто не пострадал, кроме тулупа.
— И что сделать хотите?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Вещь новая, жалко выбрасывать. Как-то заделать, чтобы можно было хотя бы под машиной валяться.
— Зачем валяться? — удивился мастер. — Тулуп ведь моей выделки, так что могу просто рукав и вот эту часть заменить, — показал он пальцем. — Хотите? Получится новая вещь, хоть в ресторан в нем гуляйте.
— Да? Ну ты скажи, — восхитился я. — Так я отказываться и не буду, давайте так и сделаем.
— Неделю займет примерно, — сказал тот. — Годится?
— Годится.
Спешить, как я сказал, уже некуда. Кстати, у меня в Углегорске оружие в переделке осталось, вот его бы как-то забрать… Особенно карабин: мне он нравится, и вообще. Ладно, об этом потом думать буду. Заплатил аванс за работу, сдал тулупчик, получил взамен вполне приличного вида квитанцию.
— Не потеряйте, — сказал мастер, и я убрал ее в бумажник.
Пока топтался в ателье, на улице снег пошел, густой, хлопьями, как клочья пуха с неба. Я огляделся на всякий случай — убедился, что никакой злодей или темная тварь ко мне не подкрадываются, — и пошел обратно, к машине, которую оставил у самого входа в «Светлячок». И прямо возле нее столкнулся с Сергеем, вылезавшим из своего доджа «три четверти», к которому какие-то умельцы приделали вполне приличного вида жесткий верх: для зимы самое оно.
— О, здорово! — Увидев меня, он сдернул перчатку и протянул руку.
— И тебе не болеть. Искали тебя.
— Новости?
— И новости, и вообще поговорить бы надо, — кивнул я. — Жаль только, Федька уже ушел, нам бы вдвоем.
— У меня минут десять всего есть, — сказал он, поддернув рукав дубленки и глянув на часы. — Или тогда завтра.
— Ладно, давай вдвоем по-быстрому, а завтра… ну, пообедаем вместе, что ли? — предложил я.
— Вы тут с ночевкой, что ли?
— И не с одной. Пошли?
Он пропустил меня перед собой, зашел в трактир следом, сразу направившись к своему столу, которого никогда никто не занимал, поскольку он всегда был защищен табличкой «Заказано». Скинув верхнюю одежду на ходу, уселись, Сергей махнул рукой, подзывая официантку.
— Я пивка, а ты? — спросил он меня.
— Не, я просто водички — я уже водки накатил, пива сверху — не оптимально, — отказался я, прикинув, что мы еще втроем сегодня пьянствовать собираемся.
— Как скажешь. Рассказывай, — добавил он после того, как уже знакомая официантка, виляя задом, отошла к стойке.
— Что-нибудь про события в Углегорске слышал? — начал я с вопроса.
— Слышал. Червонца в комендатуре держат, аресты, ночью стрельба была, только кто и с кем — до сих пор непонятно.
— Стрельба с моим участием была, — улыбнулся я. — Поэтому мы и здесь. Похоже, что навсегда.
— Вот как, — явно не слишком обрадовался он. — И что с нашими планами?
— С планами? Да нормально все с ними, в общем, — чуть приукрасил я действительность. — Много узнал, есть много что обсудить — сейчас времени не хватит, завтра. Ты мне вот что скажи: Семен Могилевич — серьезный человек?
— Сема? — удивился он вопросу. — Сема — несерьезный, Сема просто сильно борзоватый коммерс, которого под стол можно на пальцах загнать. Но вот крыша у него серьезная, да. А он тебе зачем вообще?
— Сема каким-то боком влез в эти дела, — сказал я, взяв из вазочки бумажную салфетку и начав сворачивать в трубочку. — И еще могу сказать, что вся эта ситуация за Сальцево зацепилась. Не могу пока точно сказать, каким боком — через Сему или нет, — но деньги отсюда там крутились. Кстати, человек, которого ты искал, уже умер. Застрелился при задержании.
— Вот как, — явно озадачился он. — И что теперь?
— Да ничего, у нас теперь таких человеков уже список, выбирай любого. Я же говорю — тут целое подполье действует. И вот Сема этот… какой-то бы подход к нему найти, тряхануть на информацию…
— Забудь, — покачал он головой, — туда буром лезть — проблем не оберешься. Подумаю, может, какой-то путь найду, но… без гарантий.
— Кстати, — я начал катать салфетку между ладонями, скручивая трубку все туже и туже, — вот чем вообще у тебя хочу поинтересоваться… Ты ведь не на себя в этом деле работаешь, а на кого-то другого, так?
— На кого-то, — не чинясь, ответил он, посмотрев мне в глаза. — А тебе зачем?
— Пока я сотрудничаю с тобой, получается, что я работаю на ту же сторону. И просто знать хотелось бы на кого, чтобы… — я начал сгибать туго скрученную салфетку в кольцо, наматывая ее на палец, — …чтобы конфликта интересов не возникло неожиданного. И мне не пришлось еще и отсюда сваливать.
— А ты считай, что я работаю на себя. Так проще?
Вообще-то он никогда не утверждал, что на себя.
— А это что, тайна?
— Нет, не тайна, но сам знаешь, что иногда информация бывает лишней.
— А иногда не бывает. Как сейчас, например.
Вернулась официантка, поставила перед нами заказ, с демонстративным обожанием улыбаясь Сергею, но тот такого обхождения не заметил, просто кивнул. Когда она ушла, он сказал:
— Я на Болотова работаю — это и не секрет, собственно говоря. Трудно догадаться, не пойму? И в этом деле он лично заинтересован.
— На Болотова, — повторил я за ним, откладывая вконец истрепавшуюся салфетку и стряхивая бумажную крошку с ладоней. — Нормально, в общем, но… зачем это все же ему? И тебе? Ты хоть знаешь, чего там все ищут?
— Знаю, — ответил он. — Проход назад. Прошел слух, что это возможно. И что кто-то уже ушел.
— Я бы ставки на это делать не стал, — засмеялся я. — Уйти он ушел, но вот куда… это очень большой вопрос. Я бы поставил на то, что куда-то прямо во Тьму. Но это лично мое мнение. Так что сразу остерегу вас от излишнего оптимизма: там пока все друг за другом бегают, интригуют и даже убивают, но вот самого предмета интриг пока не видно. В реальности, по крайней мере.
— Точно? — опять уставился он мне в глаза.
— Я тебе завтра чуть подробней про это расскажу, так что… погоди пока с надеждами — там все очень-очень сложно.
Вода была холодная, я выпил весь стакан в два глотка: после Горынычевой настойки что-то сушняк навалился.
— Вот еще что… ты с человеком в Углегорске связаться можешь? Точнее, даже не в Углегорске, а в Захолмье, он теперь там, скорее всего.
— Могу, не вопрос. Кто нужен?
— Тенго Абуладзе, знаешь такого?
— Кто его не знает, — усмехнулся Сергей. — И что передать?
— Что повидаться бы хотелось, если у него время найдется нас навестить.
— Без проблем. Искать-то вас где?
— В «Купеческой» пока живем, а дальше видно будет. Постараемся жилье какое-нибудь найти. Реально вообще?
— Вполне, — кивнул он. — Хочешь, могу поручить поискать. На северной стороне, слышал, пара домиков в аренду сдается — мужик один отстроил. Уточнить?
— Если не трудно.
— Да не, чего трудного, — отмахнулся он. — Завтра с утра и поручу. Ладно, — сказал он, большими глотками допив пиво, — мне ехать надо. Во сколько завтра?
— А во сколько ты можешь? — спросил я у него. — Мы теперь все время свободны.
— Давай я… — он задумался, что-то прикидывая, — давай я ровно в два за вами в гостиницу заеду. И на Бродвее поедим, в «Сибири». Годится?
— Вполне.
— Тогда до завтра, — поднялся он со стула и протянул мне руку. — И вот еще что: поберегитесь пару дней, особо по городу не шляйтесь: мало ли кто следом за вами прискачет!
— Хорошо.
На этом и расстались. В последнем он прав, но при этом мне кажется, что особой угрозы сейчас нет. Почему? Да потому что у противника нашего людские ресурсы должны быть сильно ограничены. А ведь мы за последнюю ночь десять человек убили. Это много. А еще идут аресты. И кто-то просто побоится высовываться. А кто противник? Получается что-то вроде «устойчивой преступной группы», пусть и со своеобразной целью, причем такой, которая в городе особо не засветилась. А большая банда засветилась бы наверняка — просто потому, что полезла бы на глаза, пытаясь себя прокормить.
Есть у них какие-то люди и в Сальцеве, их следует учитывать, но при этом учтем и то, что существует правило «не гадить где живешь». Если начнут про нас справки наводить — узнают, что мы с Сергеем. А Сергей, как он сам только что сознался, работает на Болотова, про которого даже я успел услышать. Болотов держит и порт сальцевский, и торговлю по реке, и базар, и много чего еще. Местные борзеть так не станут — беспредельщиков здесь давно вывели, а не беспредельщики без серьезной поддержки на такое не пойдут.
Ниточка у меня к ним одна — Могилевич, которому крыша «хозяин карьера». Решится этот самый «хозяин» Егор пойти на такое обострение? Вот так сразу — глубоко сомневаюсь. Если и решится, то после долгой подготовки, чтобы сделать все по-тихому. Можно вспомнить фокус с фургончиком и сидящей в нем тварью, но мы поодиночке пока ходить не будем. А не поодиночке и с оружием — слишком велик риск провала. И отобьемся, и машину срисуем, а то и вовсе…
Могу и ошибаться, разумеется, но для меня картина пока так выглядит. Но по одному все же не ходим.
Потом вспомнил про документы, что снял с убитого, достал из сумки, поглядел. Занин Игорь Константинович, старший оперуполномоченный управления городской безопасности Углегорска. На фотографии скуластое злое лицо, короткие волосы, нос чуть набок сбит. Ни разу не жалко, но все, обратно лучше не соваться. Живем теперь здесь, кажется.

* * *

Вчера из осторожности никуда так и не пошли. Посидели в гостиничном баре, который был совсем неплох. Но посидели хорошо, долго, сытно, а мы с Федькой еще и пьяно. До самого закрытия заседали за самым дальним от входа столом, уделив внимание чуть ли не каждому пункту местного меню — пусть не слишком обширного, но все же вполне приличного.
Отходняк после пережитого пока нас не отпустил, все были вялыми, даже сонными, даром что полдня проспали. Разговор тек лениво и ни о чем — о делах почти не говорили: грузиться не хотелось. Разошлись по комнатам, когда бар закрылся.
Проснувшись, увидел Настю, стоящую у окна, уже одетую и причесанную. Мягкий свет из окна освещал ее профиль, тонкая прядка упала на щеку. Услышав, как я зашевелился, она обернулась ко мне:
— Снег так и валит, все засыпало.
— А пускай, — согласился я с такой погодой. — Все равно. Доброе утро, кстати. Сколько времени-то сейчас?
Взял часы с тумбочки, всмотрелся, проморгавшись. Полдень. Неслабо вздремнул, если считать вчерашнее. Но от былой вялости не осталось и следа — чувствовал себя отдохнувшим и выспавшимся.
Сергей заехал ровно в два, как и обещал. Я видел, как его додж выехал из ворот рынка и по кругу, объезжая площадь, подкатил к гостинице, оставляя на дороге «елочные» следы колес. И когда он выбрался из-за руля и зашел в подъезд гостиницы, мы уже спускались. Федька же вообще внизу в баре сидел, чай пил.
— Ну что, готовы? — спросил Сергей после того, как все перездоровались. — Тогда поехали, я отвезу. Там с вами еще человек поговорить хочет.
Уточнять кто мы не стали. Лично я просто догадался — для этого гением быть не нужно. В додже было просторно и тепло: тот, кто сделал открытую машину закрытой, толк в этом знал. Федька сел рядом с Сергеем впереди, а мы вдвоем протиснулись на заднее сиденье. Пусть забираться было на него и не слишком удобно, но сидеть вполне нормально.
— А хорошо машину сработали, — похвалил я додж. — Здесь делали, в Сальцеве?
— Ага, возле порта сервис, покажу, если надо, — ткнул он пальцем куда-то направо.
— Да надо, пожалуй, хочу «кюбеля» утеплить.
— Без проблем, все делают, — сказал Сергей, сворачивая куда-то в сторону порта.
— Не в «Сибирь» едем, что ли? — спросил заметивший это первым Федька.
— Нет, старший к себе пригласил, — покачал головой наш водитель. — Я с ним с утра виделся, вот он и решил кругами не ходить, а сразу карты на стол выложить. Все как вы хотели, так сказать.
Ну да, можно и так сказать.
Немного покрутившись по улицам Сальцева, додж выехал на широкую, покрытую укатанным снегом дорогу, ведущую прямо к порту. На въезде Сергей махнул рукой охраннику, поднявшему шлагбаум, машина попетляла между складами, после чего мы уперлись в еще одни охраняемые ворота, через которые нас пропустили тоже без всяких возражений.
Мы оказались на вполне просторной расчищенной стоянке у длинного причала, возле которого стояло несколько довольно больших пароходов явно обжитого вида и один настоящий плавучий дом вроде той плавконторы, которую Федька мечтал угнать из окрестностей Красношахтинска. А у кого-то уже мечта сбылась, получается. Там же стояло несколько машин, из которых две принадлежали самому Болотову, наверное: два мерседеса серии «1500», переделанные из обычного войскового транспорта в нечто представительское. А что, очень круто по нашим реалиям. Ну и вдобавок несколько разных машин стояло, включая еще одного «жука» на шасси «кюбеля», выкрашенного в ярко-красный цвет, с белой полосой по крыше и капоту — прямо гоночный какой-то. У одного из мерседесов стоят двое в черных тулупчиках, с ППШ на плече. Ждут кого-то?
— Старший на воде живет? — уточнил я, выбираясь с заднего сиденья.
— Да — и к своей работе ближе, и безопасней считается, — кивнул Сергей. — Пошли, нас ждут.
Почему-то я ожидал каких-то особых мер безопасности, но ничего такого не было. Ни охраны на входе, ни телохранителей. Поднялись по добротным, тщательно очищенным от снега сходням, позвонили в дверь — и нам открыла молодая женщина в традиционном здесь прикиде, то есть в брюках со множеством карманов, крепких ботинках и толстом свитере, из-под которого немного высовывался край кобуры. Сергей назвал ее Наташей. Я почему-то сразу подумал, что расписной «жук» как раз ей и принадлежит.
Она показала нам, куда вешать верхнюю одежду, а на пистолеты на ремнях даже внимания не обратила. Ну может, и правильно — мы там все равно никого убивать не собирались. Ну и принимающей стороне честь делает: не параноик в стиле многих других власть имущих.
Из тесноватой и явно пристроенной позже прихожей мы вошли в просторный холл, скорее даже гостиную, отделанную сплошь светлым деревом, — самая престижная отделка из доступных по местной убогости. У дальней стены даже камин был, сложенный из круглых речных голышей, и в нем сейчас плясал небольшой огонек. По стенам головы всякого зверья развешаны — и медведь есть, и кабаны, и лось огромный, и волки. На дальней стене пяток винтовок — ничего особенного, наши трехлинейки и немецкие маузеры. И двустволка одна, в очень пышном исполнении: сплошное серебро.
— А что, уютненько, — одобрительно сказала Настя.
— Вы в столовую проходите, сейчас обедать будем, — сказала Наташа, показав на двустворчатую дверь справа. — Отец сейчас спустится, он там по телефону разговаривает, — добавила она, указав куда-то на потолок.
Столовая по стилю соответствовала гостиной — тоже сплошь дерево, которое, похоже, еще и прижимало к стенам дополнительный слой утеплителя. Иначе бы так тепло в этом просторном сооружении не было, невзирая на батареи и камины. Камин имелся и в столовой, но главным в ней был все же просторный, человек на двадцать, обеденный стол.
— Отец гостей любит, — пояснила Наташа. — Присаживайтесь.
Стол был уже накрыт скатертью, приборы расставлены, хотя, по моим прикидкам, количество приборов никак количеству приглашенных не соответствовало: маловато нас как-то. Сразу же за нами молодой толстый парень вкатил в столовую сервировочный столик, уставленный кастрюлями и судками, а не менее упитанная тетка сноровисто взялась расставлять все это по столу. Охраны нет, но прислуга имеется.
Запахло. Аппетитно так запахло, всерьез, чуть слюнями не захлебнулся.
Дверь в столовую вновь распахнулась, вошел мужик лет пятидесяти с виду, сухощавый, невысокий, с седоватыми короткими волосами. А с ним еще мужик, повыше, рыжий, носатый, красномордый, с широкой блестящей лысиной.
— Присаживайтесь, что стоите? — спросил с ходу худощавый. — И давайте знакомиться. — Он первый протянул руку Насте. — Я — Павел Болотов, здесь за гостеприимного хозяина. А это Егоров Иван Степанович, всем он более как Егор известен.
Вот как… чего не ожидал, того не ожидал. Слыхал, что Болотов с Егором вроде как даже не в ладах, а тут на тебе. Или это Болотов действительно решил сыграть в открытую со всеми и собрал для этого всех в одном месте? Может, и так, почему бы и нет.
Перездоровались все за руку, расселись за стол. Тетка взялась разливать по тарелкам совершенно роскошный борщ, какого я уже давно не пробовал. Поток слюноотделения возобновился. Толстый же хлопец обежал всех сидящих с графинами, разливая традиционный здесь морс и ледяную водку по рюмкам. Когда прислуга свои дела заканчивала, все молча сидели, и лишь когда они из столовой вышли и двери за собой закрыли, Болотов заговорил:
— Я с тоста начну. За понимание. Потому что без понимания ситуации мы можем такого наворотить, что сами потом не расхлебаем последствия. Поэтому предлагаю за это самое понимание и выпить.
Выпили. Закусили. Я схватил с большого блюда черемши, ею загрыз водку. Болотов продолжил:
— Гости у нас появились неожиданно для себя, — он кивнул в нашу сторону. — В Углегорске кто-то начал вопросы по беспределу решать — к счастью, не очень удачно. Люди теперь здесь, вроде как у меня в гостях, — он искоса посмотрел на Егора, который просто мотнул лысой головой. — То есть могут в определенных пределах себя в безопасности чувствовать, если уж совсем голову не потеряют. Так ведь, Егор?
— Могут, могут, — вновь кивнул тот.
— Вот, и Егор так говорит, — ухмыльнулся Болотов. — Но взамен за наше гостеприимство мы о малой услуге попросим. Справедливо? — посмотрел он на меня.
— Если о малой, то почему бы и нет? — осталось усмехнуться мне.
— Пока о малой — о больших потом беседовать будем, — ответил он вполне серьезно. — Хотим, так сказать, из первых рук правду услыхать. За чем таким все гоняться стали и из-за чего такой шум?
— А вы за чем гнались? — спросил я у него и, не дожидаясь ответа, предположил: — За проходом назад, в тот мир, откуда провалились? Только честно, если можно.
— Честно можно, — кивнул он. — За проходом, все правильно. Егор, а ты за чем? — обернулся он к своему соседу по столу.
— Да за этим же, — буркнул Егор, работая ложкой.
— Да, кстати, вы угощайтесь попутно, а то все остынет, — напомнил Болотов. — Спешки нет, никто нас отсюда никуда не гонит, все обсудить успеем.
Тут же заработали ложки.
— За проходом, — повторил я. — А для чего он вам?
— Был бы проход, а для чего он — всегда решить успеем, — ответил вместо хозяина Егор, а тот лишь кивнул, соглашаясь с такой трактовкой.
— Боюсь, что вы себя несколько… излишне вдохновили, — сказал я, подбирая слова. — Насколько мне удалось разобраться, проход существует только в теории. На практике его существование пока никак не подтвердилось.
— Серых ушел, — продемонстрировал осведомленность Болотов.
— Ушел, но куда — неизвестно, — пришлось повторить мне вслух уже как-то высказанный аргумент. — И пока оттуда не возвращался. Повторить его маневр, как мне кажется, никто еще не решился. Лично я бы экспериментировать не стал, потому что оказаться в каком-то еще худшем месте, во Тьме, например, мне не хочется. Проверить возможности нет. Вся информация об исследованиях была у самого Серых, как мне кажется, он никому ничего не оставил.
— Человек с ним работал — он сказал, что у Серых все получилось, — заговорил Егор.
— Павел Тягунов, он же Петров? — предположил я.
— Нет, не он, — покачал головой Егор. — Но про Павла я в курсе, есть такой.
— Понятно, — усмехнулся я. — Семен Могилевич. Он от них к вам перешел, так?
Все кусочки головоломки начали становиться на свои места.
— И что? — вместо ответа переспросил Егор.
— И вы финансировал и «исследования», так? — уточнил я.
— А что? — опять ответил вопросом Егор.
— Да ничего, — улыбнулся я ему. — Просто когда Паша застрелился, я у него в сумке кучу сальцевских денег нашел. И углегорских. Ваши?
Болотов тоже заинтересованно посмотрел на своего гостя.
— Да мои, наверное, — поморщился тот. — А чего он застрелился? Совесть замучила?
— Вроде того, с совестью всегда так, — кивнул я, — то ничего и ничего, а то как вцепится — почище жабы.
— Я понял, — вздохнул тот. — Теперь объясни: что я не так делал?
— Кроме самого Серых, никто реальной информацией не обладал, — ответил я, с сожалением глядя на остывающий борщ. Все вокруг трескали, один я тут беседовал. — Паша там на подхвате был, за живодера и мокрушника, никто ничего реального в плане информации ему не доверял. Кстати, Могилевич ведь раньше на Червонца еще работал, так?
— Нет, не так, — ответил Егор. — Червонца ваши безопасники к схеме подвели, я там ни с какого боку. Сема на меня давно работал, всякие боковики реализовывал, и он на Павла этого вышел сам. А вот потом ему пришлось когти рвать и сюда смываться, а все дело под себя Червонец подмял. И турнули Сему безопасники, четко сказав, что тот или за сутки из города валит, или они его закопают.
— Безопасники? — уточнил я. — А кто именно, не в курсе?
— Ну как не в курсе… в курсе, — хмыкнул он. — Занин там такой есть, Игорек. Редкая гнида, если честно, мент в худшем смысле слова — грязный, продажный и совершенно беспредельный. В другом бы месте… но не моя территория, увы.
Я полез в набедренный карман штанов, вытащил снятое с трупа удостоверение, протянул Егору.
— Этот?
— Да похоже, — кивнул тот. — Я в глаза его не видел, заочно знаком, так сказать. А что, скончался? — уточнил он, потыкав пальцем в испачканный кровью уголок документа.
— Скончался, скоропостижно.
— Ну давай, за упокой души раба божьего, ни дна ему ни покрышки, — плеснул в свою и мою рюмку по капле водки Егор. — Дело того стоит. Давно напрашивался.
— Так все же — как оно на деле было? — подставил рюмку Болотов. — Егор, нам надо сейчас вчистую разобраться, чтобы уже никаких непоняток. Могилевич твой, а с этим Пашей он каким боком?
— Пока Червонец со своими гэбистами не влез, я их финансировал вроде как, — сказал Егор. — А потом меня оттолкнули. Что с того момента было — не скажу, уже не в курсе. Пытался подлезть, но там некий Валиев так на дело сел, что ни одной щелки не оставил.
А Могилевича хотели убить тогда в порту, стандартным способом — как того же Рому, — чтобы вообще все шито и крыто было, но вышла незадача: тварь почему-то напала на Пашу. И Могилевич уехал в Сальцево целым и невредимым, превратившись из коррупционера из городской администрации в «кредитную акулу».
А вообще Паша, если это был Паша, молодец. Как-то сумел начать всех маток сосать. Лично мне это вот как видится: с уходом Серых Паша остался вроде как у разбитого корыта. Не знаю, как там и что изначально планировалось, но когда Серых уходил, Паша в светотерапии лежал. Вышел, сменил документы… как их сменил, кстати? Да небось гэбисты и помогли, им это раз плюнуть. Устроился в Горсвет. Почему? С умыслом, или просто график работы привлек? Впрочем, есть ксива неплохая, есть оружие… пока я не вижу реальных причин, да и не столь важно уже. И попутно начал подтягивать людей на «наследство» Серых. Только непонятно — чем конкретно он их завлекал?
Кстати, вот это пусть Егор и расскажет. С него же Могилевич деньги не под просто так брал — не с дураком же дело имел.
— Есть вроде как полный набор документации, как этот проход делать, — ответил Егор. — Паша этот по ранению вроде в госпитале лежал, мы проверяли, и пока лежал — документы перепрятали. Деньги вроде как на поиски давались. И на приобретение матчасти для будущей базы — там много чего требовалось. И пароходик, и еще что-то…
— Понятно.
Точно, дальше Паша просто начал бабки тянуть. Вытащил немало с Егора, за что ему наше большое человеческое спасибо, потому что эти деньги мы с Федькой взяли и возвращать их хозяину не собираемся, а потом перекинулся к Червонцу. Как там разбирался — понятия не имею, да это уже и не суть. Важно то, что это в немалой степени афера, и присутствующих здесь просто разводили на бабки.
Но записи Серых, пожалуй, где-то все же есть. Не думаю, что он бы их с собой прихватил — просто смысла нет, — значит, где-то запрятал. Не зря же про него говорят, что он всегда все записывал.
Милославский… каким тогда он ко всему этому боком? Когда ко мне ночью пришли, я на него погнал, но сейчас это слишком логичным не выглядит. Милославскому все же эти самые записи нужны, ничего такого я не узнал, что ему повредить может. Тогда непонятна заботливость, с которой он меня хотел вообще на Ферме поселить. А весь тот шум, который по моей инициативе поднялся, получается, едва ли ему повредил. Разве что его союзникам в городской власти.
Ладно, это уже не принципиально, мне туда все равно ходу нет.
Разговор шел, но борщ я все же успел доесть, и даже не холодным. Что надо был борщ — вершина мастерства, иначе и не скажешь.
— То есть ты твердо уверен, что мы на разводку повелись? — уточнил Болотов.
— Девять из десяти, — прикинул я вероятности. — Записи исчезли с Серых, да и не уверен я, что с этими проходами все просто, даже с инструкцией. «Возьмите ключ на двенадцать, прилагаемый к комплекту деталей, и затяните болт на боковой стенке…» — такого там не будет, я уверен. Очень может быть, что проход вообще в одну сторону, и проверить никогда не получится, куда он ведет. А может, что-то еще. Я бы на вашем месте пока на это дело особых надежд не возлагал. Денег поднять на нем, как мне кажется, не получится.
— Ну в этом бы все же лучше убедиться, — буркнул Егор.
— Лучше. Но пока и этого сделать не получится.
— А что получится? — уточнил Болотов.
— У нас искать дальше получится, — сказал я. — Документы Серых искать. А вы иногда нам помогайте. Материально и технически, в разумных пределах.
— В каких? — предпочел уточнить Егор.
— Небольших, деньги у нас и так есть, — сразу отказался я от роли просителя. — Может, транспорт какой-нибудь понадобится — водный, например. Может, просто люди в помощь. Может, еще что-то, сейчас не знаю. Достать что-то, чего у нас нет и сами добыть не можем. Не больше, я в долги лезть не хочу.
— Но взамен мы эксклюзивное право на результаты получаем? — спросил он.
— Пока между собой не определитесь, кто за главного и с кем мы общаемся, — нет, — ответил я, положив ложку в опустевшую тарелку. — Вас двое, а мне потом непонятки мешать будут.
— Понятно, — кивнул Болотов. — Это мы решим. И если решим, то…
— Скажем так: мы склонны договориться и начать постоянное сотрудничество, — опять увильнул я от прямого ответа. — Но для этого нам нужен четкий расклад от вас: кто с нами общается, кого мы информируем об успехах и неуспехах — в общем, вся организация работы.
— Хорошо, — вздохнул Болотов. — Мы с Егором это дело обкашляем, затем к разговору вернемся. Завтра.
— Завтра, — кивнул я.
— Наташа, солнышко, — повернулся Болотов к дочери, — скажи, пусть горячее подают. А я разолью покуда — можно еще по чуть-чуть, теперь уже не повредит.
С этими словами он взялся за бутылку.

* * *

Обед затянулся часа на четыре: хозяином Болотов действительно оказался гостеприимным. Провалились они с дочерью в Отстойник давно, лет восемь назад, оказавшись в темноте на складе его фирмы, торговавшей спортивной обувью. Здесь тоже не растерялись и, оказавшись одними из первых, сумели занять ступеньку повыше.
Обратно Болотов не собирался — ему и тут неплохо было, равно как и его дочери; и продолжительность жизни в десять раз большая его очень даже привлекала. «Мне бы уже к шестидесяти было, а так как провалился, так и до сих пор себя чувствую», — объяснял он. Но вот возможность иметь путь отступления все же бы ему пригодилась, как он думал. «Тьма ведь напирает малость, да и кто его знает, как оно дальше пойдет?» — запасной аэродром он хотел иметь, что и разумно, в общем-то.
У Егора мотивация была вроде бы сходная, но думаю, что он просто не откровенничал. Мне показалось, что он поглупее Болотова, жаднее и злее, так что он еще и на какой-то доход рассчитывает. Ну да и ладно, какая бы ни была, а сотрудничать с ними придется. Жаль, реально жаль, что Углегорск для нас закрыт, — все было бы проще, но мы своего дела не бросим, а защита нам теперь тоже нужна. Десять трупов за одну ночь — есть причина нас в расход списать, как мне кажется.
Объелись. Реально объелись, когда в гостиницу вернулись, Сергей нас завез — я уже дышал еле-еле, даже водка в организме растворилась бесследно, не вызвав никакого опьянения. Обожрался даже, это слово куда точнее определяет мое состояние. Кормили у Болотова очень вкусно, давно так не ел, и потчевал он гостей активно, так что когда Федька по прибытии в гостиницу собрался куда-то еще идти куролесить, у нас на такое сил не было.
— Я — спать, — сказала Настя. — У меня нервы и обжорство, пусть я стану толстой, но я — спать. А ты?
— Да и я, пожалуй, — постучав себя по вздутому брюху, сказал я.
Но хочешь насмешить бога — расскажи ему о своих планах. Едва в номер вошел и дубленку на вешалке разместил, в дверь постучали. Я приоткрыл на цепочке, держа правую руку на кобуре с кольтом, и увидел знакомого дежурного.
— Вас там люди спрашивают, в ресторане сидят, — сказал он.
— Что за люди?
Он протянул мне записку, свернутую конвертиком и запечатанную. Открыв ее, я прочитал написанные карандашом слова: «Владимир Васильевич, прошу встретиться со мной как можно быстрее. Все на деле не так, как выглядит, вам не надо меня опасаться. Жду в ресторане. Искренне ваш, проф. В. Милославский».
Я кивнул, сказал дежурному:
— Приду сейчас.
Дверь закрылась. Из ванной выглянула Настя, спросила:
— Что там?
— Милославский общения жаждет. Сюда приехал, в ресторане сидит.
Она кивнула с таким видом, словно именно этого и ожидала, сказала, вновь натягивая свитер:
— А пошли поговорим.
И проверила, есть ли патрон в стволе ее парабеллума. Ну и я тогда кольт проверил.
Милославский сумел удивить. Он был не один. Вместе с ним за столиком сидели Иван, что было еще вполне понятно, и Тенго Абуладзе, что уже ни в какие ворота не лезло. Они сидели, судя по количеству пустых тарелок, достаточно давно.
— Присоединитесь к трапезе? — поднялся навстречу Милославский.
— Спасибо, мы сыты, — ответил я. — Действительно сыты — мы прямо с другого обеда, так что не подумайте, что мы манерничаем.
— А я и не думаю, — сказал профессор, усаживаясь обратно. — Выпьете?
— Выпьем, — уверенно сказал я, скосив глаза на Настю, но она вроде бы тоже кивнула.
Пожал руку Ивану, Тенго, затем уставился на Милославского, ожидая продолжения разговора.
— Я позволю себе предположить, — заговорил Милославский, после того как жестом попросил буфетчицу подать бутылку водки на клюкве — того, что они пили до нашего прихода, — что вы решили, что за ночным нападением на вашу квартиру стою я?
— Примерно так, — кивнул я, не видя смысла что-то скрывать. — Сейчас меньше уверен.
— И это стало следствием нашего несколько резкого разговора на Ферме? — задал он следующий вопрос.
— В какой-то степени, — вновь кивнул я.
— Я здесь ни при чем, — сказал Милославский. — Вообще. Просто я ожидал чего-то подобного и пытался в меру своих возможностей вас прикрыть. Почему и требовал, чтобы вы остались на Ферме.
Сегодня подобная мысль мне в голову уже приходила, так что впадать в грех неверия я сразу не стал. Может, и так. А может, и нет, так что пусть дальше убеждает, раз я ему настолько нужен.
— За вами пришли коррумпированные сотрудники Горбезопасности. Трое. Занин, Дерябин и Василевич. Все трое погибли на лестнице.
— Кем коррумпированные?
— Организованной преступной группой, которую возглавлял некто Червонцев.
— Так и есть, — неожиданно заговорил Тенго. — Там Червонец в первую руку был, точнее, уже не он, а его помощник, Белоярский, слыхал про такого?
— Нет.
— Его из Горбезопасности выгнали года два назад — вот у Червонца и пригрелся, — сказал Тенго, после чего поблагодарил поставившую на стол бутылку и две дополнительные стопки официантку: — Спасибо, милая.
— А ко мне они зачем пришли?
— Точно не успели выяснить: Белоярского вы в зоне отчуждения убили, — ответил Тенго, разливая водку. — Думаем, что тебя во всех их бедах обвинили — решили просто посчитаться.
— Ну как версия годится, — кивнул я, взяв мгновенно заледеневшую рюмку в пальцы.
— Володь, ты мне тоже не веришь, что ли? — немного возмутился Тенго.
— Тебе верю, не вопрос. Но люди не только врут, они еще и заблуждаются время от времени. А еще их обманывают. Ладно, давай за доверие, — поднял я свой стопарик и чокнулся им с остальными.
«Клюковка» местная была что надо — живой ягоды для нее не пожалели, как раз такую и люблю.
— С моими самолетами что? — неожиданно спросила Настя.
— С самолетами все в порядке, мы даже дополнительную охрану пока аэродрому выделили, — сказал Милославский, отставляя рюмку. — Возвращайтесь и работайте, у города к вам никаких претензий нет. В Горбезопасности внутреннее расследование вовсю идет, арестовали Маленкова, который в ночь нападения оперативным дежурным был, — сочли, что он помогал Занину и остальным.
— Можно ко мне в Захолмье податься, там уже порядок, — добавил Тенго, и я отметил выражение «ко мне в Захолмье». Видать, как я и предполагал, все и вышло: он с дядиными полномочиями туда перебрался.
— Ты теперь там?
— Да, вроде коменданта что-то. — В голосе приятеля сквозило откровенное довольство жизнью. — И Горбезопасности ко мне хода нет — комендачи и мы всем заправляем. Так что прими совет — переезжай, все спокойней будет. У этих Занина и остальных все же друзья остались, ну его на хрен на них нарываться, как думаешь? Настя, ты ему скажи, — обернулся он к ней.
— Мне бы кто сказал, — вздохнула она. — Аэродром в городе, мне летать надо. У тебя аэродром есть?
— Нет, у меня нет, — покачал головой Тенго. — Но если честно, я бы на твоем месте не летал пока — опасался бы.
— Не получится, я думаю, — сказал я с вполне искренним сожалением. — Я бы с радостью, но…
Хорошо было бы в Захолмье укрыться, это почти Углегорск, но… все же «почти». И Насте без аэродрома никак, и у меня пока в Углегорске вопросы остались нерешенные. Будем осторожными, будем оглядываться, если решим все же вернуться.
— Володь, возвращайся, — заговорил Иван. — В Углегорск для начала вернись — никто тебя не обманывает, башкой ручаюсь.
Я посмотрел на него. Иван действительно обманывать просто не умеет: не тот характер. И обмануть его не так уж и легко, так что, видимо, вернуться и вправду можно. И это было бы здорово, все сильно бы упростилось. Но все равно не понимаю главного — почему я так важен? Зачем я так нужен Милославскому? Такое впечатление, что вокруг меня весь мир вращается, хотя сам я ни единой предпосылки к этому не вижу. На месте нашего профессора я бы просто послал меня куда подальше, со всеми причудами — и дал бы мою работу кому-нибудь другому, послушному и не стреляющему гэбэшников по ночам в подъездах. И именно это мне никак покоя не дает. Если я чего-то не понимаю, мне трудно на это соглашаться.
Милославский перехватил мой взгляд, кивнул каким-то своим мыслям, потом сказал, обращаясь в основном к Насте:
— Никто не будет возражать, если я Владимира Васильевича на минуту в сторонку отведу? Надо сказать ему нечто, что пока является закрытой информацией, касающейся только его.
Никто не возражал. Ну и я не стал. Мы перебрались с Милославским за пустой столик в дальнем углу, что забавно, прихватив с собой туда еще по полной рюмке, которые нам сноровисто наполнил Тенго.
— Я вижу, что вы все же довериться мне не можете, — сказал профессор, когда мы уселись.
— Трудно доверять тому, кто старается по максимуму держать тебя подальше от информации, — высказал я именно то, что думал о стиле руководства своего собеседника. — Рано или поздно понимаешь, что надо действовать по-своему, иначе на тебя просто наплюют.
Милославский усмехнулся как-то кривовато, затем сказал:
— На самом деле вся эта… информация, которую я вроде как удерживал, выеденного яйца не стоит.
— В смысле?
— Я все равно не смогу без вас обойтись, так что беспокоиться о том, что когда-то я вас… «кину», или как-то так… не следует. Потому что это невозможно.
Я удивленно уставился на него, ожидая продолжения.
— Я хотел вас удержать на Ферме именно потому, что мне без вас никак. Вы — самый ценный член команды.
— А, ну да, — кивнул я. — Я это заметил, когда катался в Красношахтинск за документами в отдел НКВД. Вы меня тогда всеми силами пытались сберечь. И вторая поездка, водой… как у Христа за пазухой себя ощущал.
— Вторая поездка была вполне безопасной, если глупостей не делать, — ответил Милославский. — А вы бы их делать не стали, так что я не беспокоился. А во время рейда за документами я всего еще не знал. Многого не знал. Потом это изменилось.
— Почему изменилось?
— Мы работаем. Поэтому больше узнаем, — развел он руками.
— И что узнали? И как?
— Да больше по анкетам, тем, что вы заполняли, — сказал Милославский и выложил знакомые мне листы из папки на стол: — Узнаете?
— Ну да.
— Девяносто процентов верных ответов на те вопросы, на которые вы смогли ответить. — Достав из той же папки синий граненый карандаш, он поставил галочку возле итоговой цифры. — Десять процентов ошибок заложены были в сами вопросы, для проверки. Проверку вы прошли.
— Что это дает? — озадачился я.
— Надо еще сделать анализ крови сравнительный — мы вроде как придумали технологию, — задумчиво заговорил Милославский. — Но выходит так, что мы с вами земляки. — Наткнувшись на мой непонимающий взгляд, он объяснил: — Мы из одного слоя действительности. Только мы двое на весь Углегорск и окрестности.
— Вы так сентиментальны? — поехидничал я.
— Нет, я вообще не сентиментален, — покачал головой Милославский. — Но я имею все основания полагать, что пройти между слоями действительности могут только те, кто имеет отношение к обоим слоям.
— Чуть подробней с этого места можно?
Я уже понял, к чему он клонит, но хотел убедиться. Пусть до конца говорит.
— Вы провалились оттуда сюда, как и я, — взялся объяснять профессор. — Но за вами проход не закрылся, он так и держится. Если все правильно сделать, то туда можно заново войти, я уверен. И вам, я думаю, сделать это проще, чем мне. Это ваш проход, не мой, в нем ваш отпечаток. Насчет себя я уже не могу быть настолько уверенным… но готов рискнуть. А кроме нас двоих больше туда никто не войдет.
У меня сердце в желудок провалилось. И где-то там застряло, слабо трепыхаясь.
— Никто? — повторил я. — Вообще? И что будет, если кто-то попытается?
Милославский посмотрел на меня, потом кивнул понимающе, оглянулся на Настю.
— Я думаю… пока только думаю… что канал вообще не сработает. В самом худшем случае он завернет в какую-то неизвестную действительность, может быть, куда хуже этого самого Отстойника. — Он постучал ладонью по столу. — Я бы не хотел ставить такие эксперименты на себе. Я понимаю, что вы планировали, но… — Он помолчал секунду, посмотрел в сторону Насти, болтающей с Тенго, затем продолжил: — Я бы не стал так рисковать на вашем месте. Жить можно и здесь. Даже очень хорошо жить, вы уже имели возможность убедиться. А если хотя бы мы двое сможем ходить туда и обратно свободно, то жизнь можно сделать намного, намного лучше.
Я ничего не ответил — лишь вздохнул глубоко, пытаясь бороться с навалившимся на меня разочарованием. Тяжким разочарованием.
— Послушайте, вы ведь почти вечную жизнь получаете взамен, — сказал Милославский. — И вы понимаете, что ваше положение на общественной лестнице тоже сильно изменится. Хотя бы потому, что вы жизненно необходимы мне. Мне не справиться одному. А я — один из столпов общества в Углегорске, надо мной всего один человек, если понятно объяснять.
— Что за секретный отдел архива личных дел на Ферме? — перевел я разговор на другое.
Этого вопроса он явно не ожидал, но не смутился, ответил:
— Это дела с совпадениями. «Двойники» мы их называем. У меня до вашего появления «двойника» не было. Поэтому мое дело лежало в открытом разделе. Теперь уже нет.
— Почему секретность?
— На всякий случай: черт его знает, кто и как решит такими знаниями распорядиться? Люди здесь нервные, еще до каких-нибудь жертвоприношений додумаются.
Предположим, все так и есть. Не то чтобы я ему до конца поверил — Милославский не тот человек, кому именно до конца верить хочется, — но вообще в логику всего происходившего его рассказ укладывается. И вот именно в то, что мы с ним из одного «слоя», я поверил. Просто потому, что он заваливал меня этими анкетами. А это значит, что он в них за что-то зацепился.
И про «жертвоприношения»… вообще-то без них уже не обошлось. И мне очень интересно узнать, с кем «двойниками» были сестры Скляр. Об этом я и спросил: терять все равно уже нечего.
— Серых, — коротко ответил Милославский. — Он ушел с Фермы как раз тогда, когда они провалились в Отстойник. У него уже была теория, а у нас еще нет. Он ушел и начал… гм… «эксперименты».
— В месте моего провала…
— Думаю, что это сделали именно они, не адаптанты, — кивнул Милославский. — Согласен с вами.
— И почему провалился я?
— Точно пока сказать не могу, но думаю, что «дыра» из вашего… то есть нашего слоя действительности уже существовала… вы же практически из дома провалились?
— Да.
— Когда-то там что-то случилось. Какое-то кровавое злодейство, если можно так выразиться. Не знаю когда, может, при государе Иване Васильевиче Грозном, а то и раньше. И из него получилось… ну как воронка, узкая и длинная, — он начал рисовать что-то карандашом на обороте моей анкеты, — вот такая, как вихрь, который метался между слоями действительности, пока не налетел на встречный вихрь, — он нарисовал вторую растянутую спираль, пересекающуюся с первой, — и они замкнулись. В этот смерч попали вы, сработали, вместе с темнотой и заглянувшей туда Тьмой, катализатором. Бац — и вы здесь.
— В стороне от места жертвоприношения, — усомнился я.
— Да, но аномалии магнитного поля ощущаются по довольно большому участку, абсолютной точности не требовалось. Я же сказал, что воронка. — Он несколько раз с усилием провел карандашом по расходящейся части нарисованного вихря. — Вот по всей этой зоне и возможен разброс.
— Стоп, — накрыл я ладонью схему. — А почему Серых не мог войти в этот тоннель? Убитая Скляр была его двойником.
— Думаю, что все не так просто. И я пока не знаю, что именно там непросто. Но жертва ему не помогла. Не доделали они что-то, не сумели. Они поехали домой, разочарованные, а в тоннель затащило вас, и он до сих пор с вами связан. Думаю, что смерть этой женщины его просто «заякорила», не дала угаснуть. И ей совсем не надо было быть чьим-нибудь двойником, тут мог быть кто угодно, уже живущий в Отстойнике. — Перехватив мой взгляд, он добавил: — Я понимаю, что это трагедия и это гнусность, но… в чем-то нам с вами повезло. Больше «заякоренных» тоннелей мы не знаем. И он вполне мог бы быть пригодным для кого угодно другого, а получилось, что для нас.
— По-нят-но, — сказал я по слогам.
— Вы возвращаетесь?
— Я подумаю. До завтра. Потому что готов ручаться, что вы сегодня обратно возвращаться не будете, так ведь?
— Так, мы здесь же ночуем, — подтвердил мою несложную догадку собеседник.
— Вот за завтраком я вам наше решение и скажу, — выдал я.
Милославский хмыкнул, поморщился, но в итоге сказал:
— Договорились.

* * *

— Черт, я пьяный, и я объелся, и при этом должен думать. И не просто думать, а над смыслом жизни.
— Ну напрягись, — сказала Настя, сидящая у зеркала и расчесывающая волосы. — Ты ему веришь?
— Как тебе сказать, — пожал я плечами. — В то, что он рассказал… в смысле, в факты — верю. А в то, что его интерес во мне как в пропавшем и снова найденном брате, как в индийском кино, — нет. У таких людей, как профессор, не бывает прямых мыслей и прямых ответов. Вместо ответа ты получаешь версию, более или менее приближенную к реальности. Приближенную ровно настолько, насколько Милославскому нужно, чтобы от тебя чего-нибудь добиться. Сейчас он добивается того, чтобы я был у него под рукой.
— Зачем?
— Зачем-то. Может, он меня собирается жертвопринесть в моем же генераторном сарае, чтобы открыть проход для себя любимого. А может, и нет. А может быть, канал может держаться, только если один из нас здесь, а другой там, но мне он этого не говорит. А может, он просто с поваром на Ферме договорился пустить меня на котлеты. Он котлет из меня поест и станет «проходным» в мой личный канал на ту сторону. Не знаю.
Тяжело повздыхав от обжорства, я встал с кровати, дотопал до стола и налил себе полный стакан воды из графина. В номере было прохладно, и вода тоже не слишком нагрелась. Залпом выпил в смутной надежде, что упавшая сверху вода как-то утрамбует пищу в брюхе.
— Но теории у тебя есть, — усмехнулась Настя.
— Теория как дырка в заднице — у каждого своя есть, — повторил я чьи-то слова, не слишком следя за логикой.
Остановившись у стула, через спинку которого был переброшен ремень с кобурой, вытащил кольт, убедился, что патрон в патроннике, поставил его вновь на предохранитель и положил на тумбочку у кровати. Пусть под рукой лежит: как-то неправильно все вокруг.
— У тебя много теорий, так что сравнение некорректное, — был я пойман на отсутствии этой самой логики.
— Может, и так, — не стал я спорить.
— Я все равно пойду туда, если переход откроется, — неожиданно сказала Настя.
Она даже волосы расчесывать не прекратила, пока это говорила, поэтому я не понял сразу, что было сказано. Только через пару секунд дошло — вроде как дубинкой по голове тюкнуло. Сильно так тюкнуло.
— Не понял… ты серьезно?
— Мы собирались уходить вместе — вместе и пойдем.
— Я уже никуда не собираюсь, — обернулся я к ней. — Я остаюсь с тобой здесь. Ничего, зато поживем подольше. Сколько получится.
А что нам еще осталось? Только так. Да, когда Милославский мне это сказал, то, что тоннель не для всех, а только для нас с ним, получается, на меня как воз кирпичей вывалили, но решение пришло сразу, не было даже миллисекунды сомнения. Я остаюсь с ней. До конца, каким бы этот конец ни был. Здесь. Или не здесь. Где угодно, но с ней. А по-другому я никак не согласен.
Да, надо, надо искать этот проход, точнее — возможность им воспользоваться, хотя бы для того, чтобы сделать свою жизнь здесь лучше. Тем более что эта жизнь обещает быть очень длинной, хоть пока в это и не верится. Но жизнь здесь, с ней, не где-нибудь еще. Я не уйду без нее. Не смогу.
— Нет. — Она отложила щетку и повернулась ко мне: — Я не могу верить Милославскому до конца, как и ты. Хотя бы для того, чтобы забрать канал исключительно для себя, он наврет что угодно. Проверить, не сунувшись туда, все равно не выйдет.
Я подошел к ней, нагнулся, обнял сзади, прижавшись щекой к ее волосам.
— И что ты предлагаешь? — спросил тихо.
Я ожидал, что она скажет «я сунусь», но похоже, что таких слов она и сама сейчас испугалась. Просто обхватила мои руки своими, потом сказала так же тихо:
— Делай, что делал. Ищи этот выход, а там видно будет, — вздохнула она глубоко. — Если ничего не получится, то… то и не получится. А если… в общем, если будем близко, тогда и решим окончательно. Мне кажется, что тогда все станет ясно. Он же сказал, что с «посторонним» тоннель вообще не откроется?
— Он так думает — это всего лишь одна из теорий, — ответил я. — А может, даже теория у него другая, а это опять версия для нас.
— Поехали, — сказала она и, перехватив мой недоуменный взгляд, пояснила: — Завтра в Углегорск поехали. До того, как ты взял на себя какие-нибудь реальные обязательства перед Болотовым и Егоровым. Пока ты им разве что за борщ должен.
— Это верно, пока мы с этой стороны чисты, — согласился я и похвалил себя за то, что не развелся вчера на конкретный ответ.
А пока чем я им обязан? Обещание «присмотреть» за мной, смутное обещание что-нибудь дать, если мне это понадобится в процессе поисков, да и все. Нет, там меня за язык не подтянешь: пока деньги по столу не двигались и никто финансовых обязательств на себя не взял — сделки не было, были лишь намерения.
Милославский, конечно, правильно сделал, что Тенго привез и Ивана: этим людям я действительно доверяю. И полагаю, что для того, чтобы привлечь Тенгиза Абуладзе, Милославскому пришлось здорово наступить на свою гордость и, очень даже может быть, на свои интересы. Но ход был сильный. И Тенго — не тот человек, чтобы впустую что-то отвечать. Можно вообще в Захолмье переселиться и оттуда в Углегорск как на работу кататься — не знаю, правда, как это все может сыграть с поправкой на полеты Насти. Да и мне летать придется скоро. Хотя… час туда, час обратно… в Москве у меня дольше получалось от дома до офиса.
Ладно, об этом потом, пока надо о расставании с новыми союзниками подумать, а такой маневр надо делать аккуратно. Пока у нас здесь если не друзья, то и не враги, но если они увидят, что Милославский меня поманил и я сразу к ним спиной повернулся, — могут быть проблемы. Надо разруливать аккуратно, давить на то, что это единственный способ реально чего-то добиться. И при этом не акцентировать внимания на том, что добиваться я буду не для них. И не для профессора, если честно. Для себя. Ладно, подумаю до утра — и все станет ясно, как говорить, что говорить и с кем говорить.
— Да, поехали, — обернулся я к Насте, так и сидевшей у зеркала неподвижно. — Не завтра — завтра надо тут все прикрыть аккуратно, — а послезавтра с утра. И пока не домой, а в Захолмье, оттуда оглядимся.
— Мне летать надо.
— Пара дней. Все равно снег валит.
— Ладно, — вздохнула она. — По погоде посмотрим.
Ну вот и решили. К добру ли, к худу — там видно будет.

* * *

Милославский, к моему удивлению, приезжал вообще без охраны. Все трое прикатили на «шевролете» — за рулем Иван сидел. Действительно удивил: я профессора без двух охранников уже и представлять перестал. Думаю, что он и это просчитал — решил, что подобная «открытость к народу» вызовет больше доверия. Может, и вызвала: я не взвешивал, сколько доверия откуда пришло. Попрощались, я пообещал, что завтра с утра мы в Углегорск вернемся.
Первая половина дня прошла суетно. Пообщались с не слишком радостным Сергеем, потом сам Болотов встречи удостоил, подъехал в «Светлячок». Но разобрались как-то, оспаривать тот факт, что никто никому пока ничего не должен, он не стал. Да и энтузиазма не так много было теперь: и, сам Болотов, насколько я понял, и Егор поняли, что вся история была на девять десятых Пашиным разводняком, на который они повелись как последние лохи. И теперь, наоборот, лучше демонстрировать сдержанность подхода, хотя бы для исправления репутации.
Вечером все же выбрались в ту самую «Сибирь», просто втроем. Ресторан выглядел изнутри опять же натуральной избой, что уже начало надоедать слегка, но кухня была выше всяких похвал — одних пельменей несколько видов. И под водку все виды шли просто замечательно, чуть не строем.
На рассвете рассчитались в гостинице, побросали вещи в машины и поехали обратно, в Углегорск. Второй «кюбель» Настя решила приватизировать, хотя я бы пока настаивал на том, чтобы она на работу и обратно не одна ездила. Ладно, сам буду возить, а машина пусть будет — пригодится, рост семейной мобильности налицо. Главное — маневр, в конце концов.
Утеплить бы еще «кюбель», утеплить. Сколько можно про это мечтать? Можно бы и заняться уже, тем более, как я понял из разговора с Тенго, состоявшегося после беседы с Милославским, хозяйство Червонца в Углегорске, то есть тот самый сервис, на котором я был, отошло Шалве. Наполовину. А еще наполовину все равно кому. Тому, кто Шалве дышать дает. Вот такой у нас социализм военного типа в Углегорске.
На КПП никто никаких оргвыводов на наш счет не делал и косо не смотрел, так что мы, видать, ни в какие ориентировки и стоп-листы не попадали. Хотя должны были бы, но кто-то решительной рукой, и я даже могу предположить кто, это дело пресек. Ну и хорошо — нам только дополнительных разбирательств не хватало.
Федька собирался к себе в общагу заскочить и вещи забросить, а потом по планам у него свиданка намечалась, и судя по всему, до завтрашнего утра. Ну а мы прямо домой — мы люди вполне семейные.
Толстый комендант Петр Геннадьевич встретил нас чуть испуганно. Засуетился, сказал, что квартира опечатана, но с ним печать вскрыть можно, только актик подписать следует. Поднялся с нами на этаж, протиснувшись под козлами штукатуров, заделывавших дырки от пуль в стене. Выбитое стекло на площадке уже заменили, кровь со ступенек тоже смыли.
Актик у коменданта был уже готов, так что «таинство снятия печати» больше пары минут не заняло. Затем Петр Геннадьевич назад побежал, и я впервые приметил у него на ремне кобуру. Раньше он оружия никогда с собой не носил, а теперь на вот, с наганом.
В квартире было холодно. В суете я тогда раму захлопнул неплотно, да и то только одну, так что под нее здорово дуло и снегу намело немало. Пришлось счищать с подоконника веником и потом с усилием заново закрывать створки. А потом еще конопатить и заклеивать придется.
В квартире покопались, явно обыск был: все шкафы настежь, все оставшиеся вещи на полу — хорошо, что вещей не так уж и много оставалось, собирать недолго. А вот матрас, вспоротый и выпотрошенный, придется выбрасывать и новый покупать.
Интересно, кто же здесь копался, если всех злодеев вроде как или мы убили, или честные гэбисты арестовали, когда нечестных гэбистов ловили? И что искали? Это тоже интересно. Ладно хоть мебель не ломали, да и искать тут особо и негде, вся квартира чуть больше шкафа.
— Матрас новый надо, — тихо сказала Настя, оглядывая разор. — И белье новое, я на этом спать уже не буду.
Белье было сброшено с кровати и вывалено из шкафов. И по нему явно топтались: следы подошв видны на белом хорошо. Я не такой брезгливый, мне бы и после прачечной сошло, но ее понимаю прекрасно. Белье — дело интимное, а если по нему еще и сапогами грязными, да еще кто попало… Нет, все верно, нужно новое покупать.
Брошенного оружия, естественно, не осталось. Ни немецкого автомата, ни СКС с оптикой. Его особенно жаль: оптика — здесь штука редкая. Ну да ладно, хоть сами живы остались, да и полно еще всякого железа.
— Что сейчас делать будем?
Похоже, что разор Настю прибил как-то, если по голосу судить: больно он неуверенно прозвучал. То воевала вовсю, ни на секунду боевого духа не теряя, а вот столкнулась с тем, что по постели ногами походили, — и на тебе. Чего-то я в женщинах не понимаю все же. А они — чего-то во мне, наверное.
— Надо к Ивану заехать, показаться, — задумался я. — Или если его нет, то на Крупу, в департамент…
— А нас там не убьют?
— С чего это? — опешил я.
— А за своих. — Настя кивнула в сторону входной двери, подразумевая убитых безопасников.
— Думаю, что Милославский нас бы предупредил, чтобы туда не ходили. Да нет, не думаю — все знают, насколько я понял, что они для бандитов левака ночью резали, так что сами нарвались. И случись чего, отбиваться будем.
Не то чтобы совсем искренне сказал, скорее просто отболтался. Нам теперь оглядываться надо будет, но не сегодня и не там. Просто не рискнет никто в центре города в разгар рабочего дня на нас нападать. Это если про безопасников говорить. А вообще-то она права по-своему: мало ли кто там из друзей убиенных в том же здании работает, но волков бояться — в хате гадить. Надо было в Сальцеве оставаться, если мы боимся здесь ходить. А страх штука такая — дай ему чуть-чуть волю, и он тебя вскоре целиком сожрет, в животное превратишься. Его только в узде держать, и подчас для этого даже неразумные поступки подходят.
Второго «кюбеля» подзавалило слегка, но я быстро снег отбросал, решил его «размять» немного. Подумалось, что если бы в машине печка была, то теперь пришлось бы еще и лед со стекла отскребать. Но поскольку ее нет и температура внутри всегда минусовая, то ничего такого и не случилось. Вот и подумай — надо ли вообще ставить печку без обдува стекол? Вот как все сложно… Может, еще подумать насчет сервиса? Точно, подумаю пока.
Завелся «кюбель», затарахтел весело движком, резво выскочил из двора на дорогу. Даже ворота запирать не пришлось: сосед на «эмке» приехал. Сначала помахать рукой собирался в окно, но потом вдруг испугался чего-то — может, решил, что мы вернулись еще и его застрелить. Ну да и ладно, поживет с нами рядом месячишко — и вновь уверится в мирности наших намерений.
Ивана на «Ване-комсомольце» не застали. Заперто все, и машины нет — уехал куда-то. Наткнулся на Пашкина, уже с утра «поправившего прицел», и с трудом отбился от приглашения посидеть у него в кабинете: сказал, что начальство срочно вызвало. Тот понял, но не оценил.
Пришлось все же ехать на Крупу. А там на нас внимания никто не обратил. То ли всем все по фигу, то ли просто в лицо не узнавали, а то ли и вовсе удалось всю стрельбу в относительной секретности даже от своих сохранить, кто его знает.
Милославский был здесь же, но принять не смог — передал через секретаршу, чтобы я завтра с утра на Ферме был, с Федькой вместе и даже с Настей, если у той получится, — на этом наш визит и закончился. В общем, цель его все равно достигнута, отметились по возвращении. Доложились по случаю прибытия, так сказать. А убыли уже не докладывая, направившись на рынок за новым матрасом.

* * *

На следующее утро на Ферму поехали уже из порта, сначала заглянув к Ивану и пересев в «шевролет», в очередной раз вызвавший приступ зависти теплом и уютом большого салона. Иван, сидевший за рулем, произошедшего не комментировал и вопросов не задавал, хотя по его лицу было видно, что он просто помирает от любопытства.
Все вместе заехали за Федькой по пути. Я поинтересовался насчет Степаныча, но Иван сказал, что тот со вчерашнего дня остался на работе — у него запарка с новой машиной. Упоминание о новой машине быстро привело меня к мысли о том, что скоро придется выбраться в очередной рейд, — надеюсь только, что не очень рисковый. Хотя, если Милославский не наврал, рисковать мной он и не должен будет, такой я теперь весь из себя для него ценный. А может, и что-то другое планируется, кто его знает.
За КПП-3 выехали следом за безбашенными «тридцатьчетверками» — теми, что с отвалами, чистившими дорогу, — встроившись в колонну машин, идущих туда же. Шли неторопливо, но уверенно, зажатые с двух сторон уже настоящими валами из отброшенного снега. Интересно, до какой высоты они поднимутся к весне?
Печка в машине раскочегарилась настолько, что все расстегнулись, наслаждаясь теплом. Благодать. И правда, что мне такое авто в моих вылазках не попалось? С другой стороны, мой «кюбель» мелкий и пронырливый, а на этом бегемоте так и развернешься не везде, и горючки он жрет изрядно. Ивану-то по фиг, он за казенные заправляется, а мне за свои бы пришлось. Ладно, чего теперь-то жалеть.
Снегопад затих, день обещал стать солнечным и холодным — похоже, что морозы опять наваливались. Зато можно будет летать.
— Если ничего толкового не поручат — будешь со мной летать. И самостоятельно уже, — шепнула она мне по дороге. — Пора, и с этим всем дерьмом, что случилось, дела все заброшены.
— Как скажешь, я не против, — согласился я.
Надо период своего ученичества все же заканчивать. Умение водить самолет точно лишним не будет, особенно если выбраться из этого мира обратно уже не получится. Да и работа вполне уважаемая будет, если из отношений с Фермой и Милославским ничего путного не получится, если отсюда не получится выбраться. Отработаю полагающийся минимум — и тоже в пилоты подамся, например. А там можно будет подумать и о переселении в Сальцево со всеми самолетами. Мы говорили об этом, как раз вчера перед сном. Аэродром ведь не «национализировали» только потому, что я Милославскому пока нужен, а случится уйти — и отберут сразу. Так что надо будет вовремя сняться и перелететь. А деньги, что у нас есть, вполне можно будет инвестировать в аэродром там, чтобы было куда перелетать.
— Взлет-посадку на лыжах надо будет отрабатывать, — продолжала учительским тоном наставлять Настя. — Это немного другое. Да и вообще опыта надо набираться. Для начала возьмешь на себя почтовую линию, она самая простая, а дальше посмотрим.
— Как скажешь, — повторил я.
Вскоре колонна втянулась в распахнувшиеся железные ворота Фермы, а танки развернулись и направились в обратную сторону, уже расширяя проложенную дорогу. За воротами колонна начала разваливаться на составляющие, все машины направились в разные стороны. «Пепелацы» выгружали людей возле административного корпуса, легковушки выстраивались на стоянке, грузовики в основном в промзону поехали.
Из отдела Иван позвонил в приемную Милославского, но секретарша сказала, что тот ожидается после двенадцати: вызвали на заседание Горсовета.
— Тогда к Степанычу пошли, — сразу предложил Иван.
— А может, чайку сперва? — высказал пожелание Федька.
— Потом чайку, посмотришь сначала, — отрезал наш начальник.
Посидеть в теплом кабинете он только Насте предложил, но та отказалась: любопытство разбирало. Вышли все вместе и гурьбой направились к мастерским.
Точно, мороз будет — и снег под ногами скрипит, и солнце вроде как в дымке поднимается, хоть на небе ни единого облачка. Не знаю, но мне от такой погоды почему-то в баню захотелось. Никакой логики, но вот так — как хочешь, так и понимай.
Степаныч уже ударно трудился в цеху, командуя еще четырьмя мужиками в замасленных танковых комбинезонах. А посреди всего, над смотровой ямой, расположилась чрезвычайно интересная машина — кузов как у обычной легковушки этих времен, покрашенный в маскировочный белый цвет с серыми разводами, но вот снизу… вместо передних колес широкие лыжи, а вместо задних — две широченные гусеницы. Интересные гусеницы, я присмотрелся — надеты на обычные колеса с покрышками, которых с каждой стороны аж по четыре, и не слетают за счет того, что середина гусеницы вроде как горбом выпятилась, и как раз туда колеса и входят.
— Степаныч, это че?
— Это «Бомбардье Бэ Семь», — сказал наш механик, открывая водительскую дверь. — Знаешь такую фирму?
— Ну да, знаю, у меня снегоход их есть, — озадаченно подтвердил я, заглядывая в кабину. — Только про такие не слышал.
— Потому что не интересовался, — чуть покровительственно ответил Степаныч. — Тридцать восьмого года модель, сюда их совсем чуть-чуть по ленд-лизу закинули — для Карельского фронта, для командования и связи, а две такие здесь на станции застряли: на ремонт их, что ли, отправили. Вот из двух одну и собрали.
— М-да?
Я забрался в кабину, уселся в водительское кресло, обтянутое серым брезентом. А ничего так, удобно, разве что странно как-то. Впереди три сиденья, водительское — центральное. Сзади два диванчика вдоль салона, каждый на двух человек. Руль… ну да, здесь же управление лыжами, не гусеницы зажимать. Вокруг красноватая фанера, приборная доска с одним циферблатом тахометра из эмалированного металла.
— И как по снегу? — спросил стоящий рядом с дверью Федька.
— Нормально, — обернулся к нему Степаныч. — Можно было бы и лучше — гусенки пошире сделать, — но и так неплохо. Мы под середину брюха дополнительную лыжу поставили, чуть повыше остальных, если вдруг садиться начнет, но по целине все равно ходит.
— А аэросани не лучше?
Я выбрался из машины и взялся обходить ее по кругу. Ага, мотор сзади. А вот для багажа и всякого груза места маловато — спасибо тогдашней идиотской компоновке кузовов «обтекаемой формы».
— Аэросани в гору не идут, по пересеченке на них плохо, так что нет. У разведбата их штук шесть, наверное, катаются только вокруг города и по реке патрулируют. А по нашей задаче не годятся.
— А что за задача? — решил я уточнить.
— Не довели еще? — удивился Степаныч. — Ну так щас доведут, чего я болтать буду. Гонять взад-вперед — ничего трудного.
— Хорошо, если так, — посетила меня тихая надежда на тихую жизнь. — А покататься можно?
— На этой? — уточнил Степаныч. — На этой пока нет, и она вообще для начальства, а на другой можно. Пошли.
Вот как. А я думал, что это все.
Степаныч повел нас за гараж, где на тесноватой заснеженной площадке под жестяным навесом в рядок стояли три загадочных агрегата — что-то вроде узкого корыта, висящего между двумя широкими — на этот раз действительно широкими — гусеницами. Два сиденья одно за другим, фанерных с дерматином, все как обычно, мотор… вроде мотоциклетный, сзади, как в лодке, мотоциклетный руль и две широкие лыжи… кузов просто из жести, оцинковки, некрашеный, кстати, на заклепках собран. Интересно.
— Видал миндал? — спросил он с гордостью. — Покрасить надо бы, но эмаль пока сушить негде, а так полезет вся. Так что покраска на следующий год уже.
Федька присел на корточки возле этих… снегоходов, наверное, или как их правильно назвать, похлопал рукой по гусенице, спросил:
— Как у того сделали? — Он ткнул пальцем в сторону гаража, из которого мы пришли.
— Ага, — с готовностью подтвердил Степаныч. — Бомбардье, к слову, с такой конструкции гусенки в гору и пошел: я до того, как сюда попал, всеми этими делами увлекался, даже в «Моделист-конструктор» статьи писал. Проблема была только резиновую ленту правильную достать. А как достали — я за два дня чертежи накорябал и на завод отдал. А дальше дело техники. Ну и колеса правильного диаметра подобрать и правильно посадить — тоже побегал. Ну а все остальное с бору по сосенке, готовое брали. По факту только раму варили.
— Ты гля, вроде итальянского «Альпина Шерпа», — блеснул я знаниями. — Тоже две гусеницы, и прет везде. Испытывали?
— Нет еще, — засмеялся Степаныч, — тебя ждали. Садись да езжай.
— А движок от «цюндапа», что ли? — спросил Федька, поднявший гнутый жестяной кожух.
— Он самый. У него режим есть специальный для грязи, вот и прикинули, что для снега он тоже в самый раз будет. Давай, садись. Я с тобой, Вовка с женой пускай, а Иван с кем хочет — он самый толстый.
Иван хмыкнул, но в ответ на такое заявление ничего не сказал. Я же специального приглашения ждать не стал, втиснулся в узкий «фюзеляж» одной из машин, а Настя, малость смутившаяся от того, что ей присвоили статус жены, ловко запрыгнула мне за спину.
— А вот рано, рано, — подошел ко мне Степаныч, видя, как я пытаюсь найти выключатель зажигания. — Мотор ведь от кик-стартера был, так что теперь веревочкой, подергать надо. Как на лодке, приходилось?
Завел. Дернул за выточенную из алюминия ручку, приделанную к длинному промасленному тросику, мотор сразу схватился, затрещал, потом было зачихал, но Степаныч вытащил маленький рычажок, сказав: «Подсос не забывай, это тебе не та жизнь», — после чего обороты подскочили и двигатель заработал куда ровнее.
— А груз куда?
— Груз на сани на прицеп, иначе никак не получилось. Но это ничего, потянет и не почует.
Когда обороты у всех трех машин выровнялись, а облака испускаемого дыма стали чуть менее густыми, я вновь забрался в «фюзеляж», длинным рычагом, пристроившимся сбоку на манер стояночного тормоза, включил передачу и тронул машину с места как мотоцикл — отпустил левой сцепление и правой выкрутил обороты.
Тронулся вездеход заметно тяжело. Обороты сразу подскочили, мотор зарычал, но машина двигалась еле-еле, хоть при этом и очень уверенно. На второй передаче скорость заметно подросла, гусеницы с хрустом давили укатанный снег дороги. При этом почти не трясло, хоть подвеска была проще некуда, но несколько колес в ряд и гусеницы скрадывали неровности, разве что руль чуть-чуть вибрировал.
Федька со Степанычем ехали во главе нашей маленькой колонны, мы с Настей посредине, а Иван замыкал. На проходной на нас смотрели с любопытством, а когда за ворота выехали, так даже вслед засвистели. Сразу за воротами головная машина резко свернула налево, прямо в сугроб, наметенный у дороги, легко его пробила, перевалилась и выбралась на снежную целину.
Я рисковать не стал — воспользовался уже пробитой тропой, но вот на целине сдал влево, чтобы и машину Федьки видеть, и при этом самому чувствовать, как она идет по рыхлому снегу.
Снегоход шел хорошо. Не быстро, но уверенно, не демонстрируя ни малейшего желания погрузиться в снег. Лыжи чуть приминали белый покров перед машиной, гусеницы поднимали сзади фонтаны снега, комками летевшего вверх. Управлять было легко, хоть резкого поворота сделать не получилось бы: на руль машина отзывалась с некоторой задержкой, и радиус был немаленький. Может, лучше было вообще без лыж сделать? Тогда пришлось бы фрикционы ставить, а их откуда-то добывать… не, грех жаловаться, из доступного самая разумная схема.
Головной снегоход сначала нырнул в засыпанный снегом овраг, потом пошел на крутой подъем, опять не испытывая никаких трудностей, и мне захотелось Степанычу зааплодировать. Не, ну правда молодец дядька, эдакое сварганить.
Катались минут двадцать. В одном месте Иван заглох, но сразу завелся. Правда, для того чтобы к мотору подойти, он спрыгнул с машины в снег и сразу по пояс провалился. Так что сначала пришлось карабкаться на гусеницу — и с заднего сиденья дергать трос. Завелась машина сразу.
На проходной нас свистом встретили, а уже за гаражом, под навесом, когда мы выбрались из машин, Степаныч гордо спросил:
— Ну как?
— Да охренеть, реально, — даже обнял его Федька. — Кулибин, мать твою, брат Райт.
— А то!
— Горючки на сколько хватит? — спросил Иван.
— Километров на сто пятьдесят, но это просто бак такой — жрет не очень много. — Степаныч показал пальцем на горловину бака. — И с местом проблема была, и весу прибавлять не хотелось. Так что канистры в сани — и хоть куда хотите.

* * *

Милославский вызвал нас чуть за полдень. Пару минут в приемной подождали, потом в кабинет зашли, рассевшись за длинным совещательным столом. Милославский, одетый неформально, в толстый свитер и грубые брюки, был в хорошем настроении явно, сразу предложил всем чаю с сушками, и пока чай не принесли, болтал о чем угодно, кроме дела. Солнце било в окна, быстро затягивавшиеся изморозью, но окна в кабинете были законопачены на совесть, а к батареям под окном даже прикоснуться страшно — настолько горячие.
— Я что собрал вас, — сказал профессор, когда наконец пришедшая буфетчица расставила всем чай в стаканах с подстаканниками, как в свое время в поездах подавали, только самому Милославскому в большой белой кружке, и удалилась. — Каких-то серьезных заданий для вас у нас нет сейчас. Планы вроде и есть, но в те места зимой не доберешься. Так что рисковать до весны не будем. Но работа все равно есть.
Он поднялся из-за стола, не выпуская кружки с чаем из рук, подошел к большой, почти что во всю стену, карте области — даже не знаю, где они нашли такого размера. Сняв с крючка тонкую и легкую камышовую указку, Милославский ткнул ею в ярко-красный кружок, из которого еще и красный флажок торчал: точно не пропустишь.
— Знакомое место, Владимир Васильевич? — обернулся он ко мне.
— Мм… точка моего провала, если не ошибаюсь? — сориентировался я после секундной паузы.
— Верно, — кивнул он и слегка постучал указкой по карте. — Буквально перед самыми снегопадами мы там так называемую «точку» обустроили. — Столкнувшись с непонимающим взглядом Насти, он пояснил: — Раньше так называли места службы, где, например, подолгу находились люди малыми группами, подчас парами. Всякие радиоприводы и прочее, где просто надо следить за работой радиоаппаратуры, например. Вот и мы успели натянуть там колючку по периметру и поставить сруб с печкой. На всякий случай.
Милославский отпил из кружки, вновь уселся в кресло, бросив указку перед собой на стол.
— От всяких случайностей — туда охрану поставили, — добавил он, промокнув губы бумажной салфеткой. — Активность в точке входа так и не затихла, но опасаемся, что кто-то туда случайно залезет, человек или зверь… или тварь, хоть они в таких местах и не встречаются, и…
Он замолчал, словно подбирая слова, и я спросил вслух:
— Собьет настройки?
— Именно! — ткнул он пальцем в мою сторону. — Мы толком не знаем, есть ли там вообще какие-то настройки и можно ли их сбить, но решили, что лучше перестраховаться, пока не разберемся в этой теме окончательно. Вот и поставили пост из двух человек, из УпрО. Только держать их там будем не всю зиму — это хорошим не закончится, люди с ума сойдут, — а менять через неделю. Для этого, собственно говоря, начали конструировать транспорт для езды по глубокому снегу. Не только для этого, разумеется, но пока основной работой будет. Иван Михайлович, как работа идет, кстати? — обернулся он к Ивану.
— Испытали только что, все отлично, все в восторге, — отрапортовал тот.
— Хорошо. В общем, будем пока помогать охране. Возить смену и припасы. Думаю, что из Захолмья. — Милославский попытался указкой сидя дотянуться до нужной точки, но не дотянулся. Но все и так поняли. Захолмье, если напрямую, полями, к тем краям самая ближняя точка. И лес там не сплошной — поля да перелески, по снежной целине вполне можно пробраться. — Техника вам выделена, люди в охрану тоже. Но распространять информацию широко пока не хочу, поэтому в курсе будет всего четыре человека из УпрО, их старший начальник, ну и мы, здесь присутствующие, — он обвел нас взглядом, — более чем достаточно. А по весне начнем строить там станцию посерьезней, уже постоянную.
— Значит, я… — не закончила и без того понятный всем вопрос Настя.
— Верно, Анастасия Владимировна, — ответил сразу Милославский. — Воздушное обеспечение. Присмотреть, может быть, места для посадки, прикинуть возможность сброса припасов с воздуха, разведать маршрут для снегоходов и… большую машину видели? И для нее.
— Понятно, — сказала Настя, открывая планшет и извлекая из него большой блокнот с перекидными листами.
— Я добавлю сразу: я не хотел бы, чтобы этой работой занимался кто-то еще, например, ваш напарник, — сказал профессор. — Работа подразумевает некоторую секретность. Так что сменщик или напарник… — Он посмотрел на меня. — Владимир Васильевич, вы летать уже готовы?
— Думаю, что готов. Не ас, разумеется, но несложные полеты выполнять могу. Если получится выкроить время на дополнительные тренировки, то все станет намного лучше.
— Получится, — ответил тот. — Как я уже сказал, до весны мы работой не перегружены. А база для новой работы будет в Захолмье. Абуладзе этим занимается, по моей просьбе.
Интересно. У Милославского новый друг и союзник? Раньше два ведомства как кошка с собакой, а тут на тебе — Тенго предоставляет базу. Хотя… после захвата Захолмья он поднялся сильно, пусть он и на службе, но реально за ним уже и активы немалые, только дурак будет ссориться.
— Постарайтесь в истории больше не влипать, — повернулся Милославский уже ко мне, — но при этом… ищите дневники Серых. Продолжайте, насколько это возможно делать безопасно. Я бы поручил эту работу соответствующим структурам, но… утечка откуда угодно возможна. Сама тема слишком… — он задумался, подбирая слова, — …будоражит умы, так это назовем. Из-за чего вроде бы вменяемые люди начинают делать глупости. Подчас фатальные. Да вы все видели, имели возможность убедиться, так ведь?
— Верно, убедился.
Он еще отпил из кружки, поглядел в окно, словно ожидая увидеть там решения всех проблем, затем вновь повернулся ко мне:
— В общем, я решил все же вас не останавливать. Тем более что вы и не остановитесь, если вас в клетку не запереть. Но одна просьба… вы помните наш разговор в Сальцеве, верно?
— Помню, — кивнул я.
— Тогда учитывайте и мой интерес во всем этом. Не нарывайтесь, хорошо? Берегите себя. У нас другие дела еще будут. Большие дела, серьезные.
Вот так. Прямо лучший друг. Ну хорошо, посмотрим, куда нас эта дружба заведет.

* * *

Иван застрял на Ферме по каким-то своим делам, а мы остаток дня вынуждены были байдыки бить. Пошли постреляли, потом сидели в отделе и опять гоняли чаи — все равно ничего другого придумать нельзя было. Степаныч забежал, сказал, что прицепы, на которых повезем снегоходы, будут готовы завтра, так что «исход в Захолмье» откладывается как раз на это самое завтра. Пару раз наш начальник заходил, с озабоченным видом копался в шкафу, листал бумаги в папках, что-то неразборчиво бормоча себе под нос, потом опять уходил. Когда он заходил, мы замолкали, ожидая каких-нибудь новостей, но новостей не было, и когда Иван исчезал за скрипучей дверью, ленивый разговор возобновлялся.
Выбрались с Фермы только с окончанием рабочего дня. Иван был уставший и какой-то затюканный, поэтому Федька отстранил его от вождения транспортного средства и вел машину в колонне сам, уступив место у руля лишь возле общежития на Засулич, где ему выходить надо было. Потом Иван завез нас домой и сам со Степанычем покатил дальше.
— Дома есть что пожевать? — озадачился я мыслью, когда мы поднялись на крыльцо и собрались звонить.
— Нет, — ответила Настя, подумав, и задала следом вполне риторический вопрос: — Откуда взяться-то?
Я глянул на часы:
— А магазины закрываются. Тогда… где ужинаем?
— А где ты хочешь?
— Я — как ты.
— А я — как ты.
Вечно одно и то же. Взаимная уступчивость постоянно заводит в тупиковые ситуации. И главное, что хочется пойти именно туда, где ей нравится, но заставить назвать место не получится. И притом придумаю все равно что-то такое, что, по моим прикидкам, ей и понравится.
— Может, в «Березку»? Давно не были.
— Давай, — сразу согласилась она.
Загрузились в «пустынный кюбель», сама Настя за рулем, да и поехали. У меня к «Березке» чуть особое отношение: там у нас первый долгий и откровенный разговор состоялся, после которого… что-то изменилось после него, между нами возникли те самые «отношения», которые и превратились в то, что есть сейчас. Поэтому «Березка» для меня стала нашим местом.
«Кюбель» быстро домчал нас, но у трактира оказалось довольно много машин. Ну точно, самое время, тут всегда наплыв после того, как все учреждения на Крупе закрываются. И вкусно, и недорого, и близко. Не сообразил. Но все же зашли в надежде на то, что хоть один свободный столик найдется.
Не нашлось таких столиков. В зале было шумно и людно, отдельные свободные стулья были, но столов — увы. Почему-то вспомнилось, как во времена советские в ресторанах попроще официанты подсаживали людей за не полностью занятые столы. Забавно, сейчас мне такое даже представить сложно, а тогда — в порядке вещей было.
— В гостиницу поедем? — спросил я у разочарованно оглядывающейся Насти. — Там всегда места найдутся. Как ты насчет этого?
— Уже сюда настроилась, — протянула она.
Тут я заметил, что из-за столика, что прижался к дальнему окну, нам машут рукой. Сначала даже не понял, что это именно нам, оглянулся, а потом не сразу сообразил, кто именно нас зовет. Но потом вспомнил.
— О, привет! — протянул я руку высокому худому парню в очках, поднявшемуся из-за стола навстречу. — Как жизнь?
— Нормально! — ответил он и сразу представился Насте: — Меня Кирилл зовут.
— Настя, — протянула она ему руку.
— Садитесь ко мне, я пока один, да и товарищ мой, если подъедет, возражать не будет. Давайте, не стесняйтесь, — продолжал настаивать он, увидев, что мы колеблемся.
— Ладно, спасибо! — принял я приглашение и начал расстегивать дубленку. — Рассказывай, как устроился. Мы на инструктаже у Милославского познакомились, после того как оба сюда провалились, — объяснил я Насте историю нашего с Кириллом знакомства.
— Я вас там сегодня видел, — сказал Кирилл и пояснил: — Из окна: я в главном лабораторном корпусе сейчас работаю, вы несколько раз мимо проходили. Кстати, ты же из Горсвета, нет разве?
— Прикомандировали, пока на Ферме, — ответил я, принимая полушубок от Насти и пристраивая его на вешалку. — А у тебя там как дела идут? Доволен?
— Можно и так сказать. Куда лучше, чем на старой работе. Интересней, по крайней мере. И общага получше, и денег побольше, и вообще. Не, точно лучше.
— Ел уже?
— Даже не пил, — засмеялся он. — Только пришел, столик занял. Вон морсу принесли, — показал он на кувшинчик, — да и все пока.
— Это все исправимо, — сказал я многозначительно, взяв из подставки обшарпанную картонку меню.
— Тебе летать завтра, — посмотрела на меня Настя, поджав губы.
— А мы по чуть-чуть — вроде как есть повод, — ответил я и засмеялся: — Правда по чуть-чуть, мне завтра похмелье точно не нужно. А вот жрать хочу — знали бы, что Ванька весь день пробегает, хоть в столовку бы сходили.
— Я тоже не обедал, срочной работы подвалило, — вроде как подержал меня Кирилл.
— А чем занимаешься?
— Новой систематизацией информации. Всей — от отчетов лабораторных до личных дел. Кстати, твое дело засекречено, ты в курсе? — показал он на меня пальцем.
— В курсе, — кивнул я, пытаясь отойти от ощущения, что меня хлопнули по затылку пыльным мешком. — А ты и секретным разделом тоже занят?
— Пока нет, но вроде бы буду. А открытым сейчас занимаюсь.
Вот как. То есть вообще… А могли бы уйти в гостиницу ужинать. И как бы теперь вот это все не спугнуть? Не знаю как, но… как-то. Как угодно, любыми средствами. Ивану оттуда от ворот поворот дали, Милославский тоже не горит желанием делиться информацией, какого бы дружелюбия ни изображал, а вот лично мне, и в немалой степени именно поэтому, кажется, что разгадка всего происходящего как раз там и упрятана. Моя версия разгадки. Догадки… догадки уже есть, мне их просто подкрепить нечем. И если догадки глупые и неправильные, то страшно даже подумать, каким боком все это может выйти. А вот если правильные, то… то тогда, если все остальное правильно же сделать, то в конце может получиться приз. Тот самый, что нам и нужен.
— А ты сам-то в курсе, почему дела секретят? — спросил я вроде как между делом, читая меню. — И кстати, откуда ты про мое узнал?
— А просто так решил глянуть — они по датам сортировались, и папки вроде как рядышком лежать должны были. Дай гляну, думаю, с кем мы провалились вместе, может, что общее найдется, отгадочка какая-то… ну ты понял, — усмехнулся он. — Но вместо твоей папки — карточка, что перемещена в закрытый отдел. И номер.
— Вишь как, — сделал я многозначительный вид, сам при этом натужно размышляя над тем, как направить разговор в нужное русло.
— Так чего секретят? — проявил нездоровое в служебном отношении любопытство собеседник.
— Ты анкет сколько заполнял?
— В смысле, «анкет попаданца»? — уточнил он. — Откуда сам, чего там у нас с войной и революцией было и все такое? Статистика по слою?
— Точно.
— Одну, — уверенно ответил он. — Еще пару, когда на работу принимали, но это другое.
— Верно, это другое.
Настя делала вид, что наш разговор ее совершенно не интересует, но делала не очень талантливо. Лично мне в это не поверилось бы — хорошо, что внимание Кирилла распылялось между мной и меню у него в руках.
— Значит, ты никакой интересной информации в первой анкете не выдал, — заключил я.
— Какой информации?
Вот балбес наивный. Еще допуска, похоже, получить не успел, но уже обсуждает работу чуть не с первым встречным. Хотя, с другой стороны, тут во всем кустарщина: откуда среди провалившихся сюда случайных людей набрать всяких крутых профессионалов, да еще во всякой области? Любители здесь кругом, независимо от того, какие важные и грозные названия себе присваивают.
— Если есть подозрения, что из твоего слоя провалился кто-то еще, тебе дадут еще анкет, — взялся я рассказывать то, что узнал сам по ходу дела. — И тому, с кем ты по базовым характеристикам совпал. Если опять совпадения — еще анкеты. И если снова совпали, то ваши дела объединяют по «исходному слою» и секретят. Вот и все, собственно говоря.
— И с кем ты совпал? — явно заинтересовался Кирилл.
— Допуск получишь — и сам узнаешь, — напустил я туману. — Официантка идет.

* * *

По-2 неторопливо и вальяжно спланировал на утрамбованную полосу сальцевского летного поля, коснулся ее колесами, под которыми громко скрипнул снег. Скорость почти мгновенно упала, и я погнал самолет к большому кирпичному ангару, возле которого стоял крытый немецкий грузовичок «Фаномен», работавший почтовым и явно переделанный из санитарной машины. Пропеллер гудел на низких оборотах, сметая с полосы облака мелкого колючего снега.
— Хорошо сел, все в порядке, — послышался в наушниках голос Насти, нахватавшийся помех даже за короткое путешествие по проводам переговорного устройства. — Можешь летать сам.
— Приятно слышать, — вполне честно ответил я.
— Вот и летать будешь с почтой, с завтрашнего дня, — заключила она.
— Это мы всегда пожалуйста.
Несмотря на дикий холод, в открытой кабине летать мне нравилось. Очень нравилось. Будь бензобак бездонным, так с утра бы взлетал и с закатом сажал машину на аэродром. Точно, пропал во мне какой-то Чкалов. А может, и не пропал, учитывая перспективы долгой-долгой жизни и отсутствие каких других толковых занятий: может, этот самый Чкалов еще расцветет во мне пышным цветом, кто знает!
Остановился самолет почти что рядом с машиной, двигатель немного покрутился и заглох.
— Принимай почту! — крикнул я двум мужикам, топтавшимся у грузовичка и прикрывавшим лица от ветра руками.
Почты было сегодня немного — всего пара свертков килограммов по пять, так что перегрузка много времени не заняла. Один из мужиков, среднего роста, плотный, с седоватой широкой бородой, делавшей его похожим на несколько помолодевшего Деда Мороза, расписался в накладной, а затем передал мне большую перевязанную картонную коробку с уже сальцевской почтой, которую я запихал под сиденье в переднюю кабину.
— Мужики, до рынка довезете? — спросил я почтарей.
— Прямо сейчас? — чуть удивился Не-Дед Мороз.
— Сейчас, точно, — подтвердил я. — Надо очень.
— Да пожалуйста, — развел тот руками. — Прямо так поедешь? — уточнил он, подразумевая мой толстенный летный комбинезон и все прочие причиндалы.
— Не, я переоденусь. Подождешь?
— Если быстро.
— Да я в момент.
Переодеться было где: в ангаре была комнатка отдыха для пилотов, именуемая этими самыми пилотами «ночлежкой». Прилетали в Сальцево не только из Углегорска, с погодой тоже всякое случалось, так что возможность переночевать у печки в безопасном месте здесь была, причем аж для четырех человек. Отперший ночлежку пожилой дядька сказал, чтобы я дверь за собой захлопнул, а его искал потом в диспетчерской.
Быстро скинув комбинезон и натянув прихваченную с собой танкистскую куртку, я выбежал из ночлежки на мороз. Настя, уже перебравшаяся в заднюю кабину, крикнула мне:
— Полтора часа у тебя, понял? — показав при этом почему-то большой палец. Потому, наверное, что никакое иное количество каких-то иных пальцев, кроме большого, в толстой варежке показать не получилось бы.
— Понял! — ответил я и заскочил в гостеприимно распахнутую дверь фургона.
— Тебе к самому рынку? — спросил из кабины через приоткрытое окошко водитель, молодой мордатый парень с явно недавно отмороженными ушами.
— Ага, к воротам. Вам по пути вроде?
— Точно, по пути, — подтвердил он.
Почта располагалась как раз на площади у рынка, через дом от гостиницы «Купеческая», так что для них меня закинуть крюк невелик, даже и вовсе не крюк.
В кузове по полу ездило несколько увесистых картонных коробок, норовивших налететь на ноги, а машина прыгала на ухабах так, что едва успевал хвататься — водитель особо подвеску не сберегал и явно ощущал себя гонщиком. Да и холодновато было в кузове, хотя из кабины через окошко заметно тянуло теплом. Похоже, что печку от кузова просто отключили: вон в бортах щели, наверняка оттуда теплый воздух раньше шел. Ну да и ладно, мне трястись недалеко, а коробкам с почтой температурный режим так и вовсе не принципиален.
Оттормозился водила у конечного пункта маршрута так, что все коробки в кузове влипли в переднюю стенку, а машину заметно протащило юзом. Я было подумал, что чуть в аварию не влетели, но оказалось, что ничего подобного не случилось, это просто манера езды такая. Поблагодарил почтарей очень сдержанно, после чего широким шагом пошел к воротам рынка — надо было Сергея найти.
На этот раз начал прямо со «Светлячка», даже не рассчитывая застать его в караулке, но ошибся: в кафешке его не было. Зато как раз в караулке он и нашелся — я его застал за отдачей распоряжений двум мужикам в рабочих спецовках, которые с подчеркнутым вниманием слушали, где надо будет поставить дополнительную перегородку.
— Типа улучшения вносим, — пояснил Сергей, протягивая руку. — Какими судьбами? Не ждал, если честно.
— Я и сам не ждал, — усмехнулся я.
Он чуть приподнял бровь, затем уточнил:
— Приватно поговорить надо?
— Именно.
— Тогда пошли… сам знаешь куда.
До «Светлячка» от караулки было рукой подать, так что через минуту мы уже уселись за вечно зарезервированный стол у дальней стены, где можно было и поговорить без лишних ушей, и откуда можно было и за залом понаблюдать, и даже за караулкой, через окно.
— Серег, значит, так, — заговорил я максимально проникновенно. — Не знаю, что я нащупал, и нащупал ли вообще, но надо будет чуток помочь. Пока советом.
— По поводу?
— К кому обращаться для того, чтобы человека в долги затащить.
— В долги? — переспросил он, задумавшись. — Человек играет?
— Не знаю. Но загульный, здорово загульный, на грудь взял — и дальше продолжения банкета требует.
Кирилла из «Березки» пришлось везти домой чуть не под пистолетом: он все угомониться не мог и норовил нас с Настей затащить куда-нибудь до утра — плевать на то, что с утра на работу. Ничего удивительного, я таких людей много встречал, особенно среди молодых, а Кирилла к старым отнести никак было нельзя. Так парень вроде и умный, и собеседник интересный, но ровно до какой-то черты, перейдя которую он стал самым натуральным пьяным дураком, назойливым и утомительным, да еще и со склонностью к скандалам. В самой «Березке» он дважды умудрился чуть не нарваться, хамил и задирал окружающих, заставляя вспомнить песню Высоцкого про Ленинград, «Пять углов» и Саню Соколова, и оба раза я спасал его от неприятностей, извиняясь за него перед людьми. Тот самый приятель, которого Кирилл дожидался, срулил еще раньше. Да и оказался по сути случайным знакомым: друзьями бывший системный администратор пока обзавестись не успел, разве что собутыльниками.
Кого другого я бы просто бросил, пусть сам себе проблем ищет и сам их расхлебывает, но тут решение проблемы приходило на ум само собой. И едва мы с Настей от него избавились, почти насильно дотащив до общежитейской вахты, общая схема дальнейших наших с ним отношений вырисовалась в голове так отчетливо, словно кто-то экзамен по инженерной графике таким образом сдавал. Осталось только уточнить, что из произошедшего он вспомнит. Но это завтра: когда снегоход испытывать будем, найду его на Ферме.
В подробности Сергей вдаваться не стал, лишь уточнил: «Человек с полномочиями?» — на что я утвердительно кивнул. После чего он сказал:
— И «Подкова», и «Грезы», что напротив, все Егору принадлежат. С ним сегодня переговорю, а с тобой как связаться?
— А я послезавтра с утра появлюсь, в это же время примерно.
— Годится. Решим все, я думаю, не впервой.
К аэродрому меня подвезли на ГАЗ-67, неторопливом и при этом легко месившем сугробы. Водитель — один из охранников с рынка — был спокойным и несуетливым, в отличие от почтаря, и совершенно безразличным к морозу. Руками в толстых варежках он крутил деревянное рулевое колесо, невозмутимо попыхивая зажатой в зубах папиросой, топтал валенками высокие педали и даже умудрялся что-то напевать, только я так и не понял, что именно, — похоже, одновременно с десяток разных мелодий. Остановился он у въезда на летное поле, ответил кивком на мое «будь здоров» и уехал сразу же, как только я повернулся к нему спиной.
Настя пока не прилетела: я рановато управился с делами — и Сергей сразу нашелся, и взаимопонимание было достигнуто быстро. Так что я опять стрельнул ключи от ночлежки и устроился там поближе к печке, достав из сумки свои записи — те самые, что я делал по ходу моего «расследования». Как-то особо и времени не было просмотреть их внимательно: новые события, накатывая лавиной, начисто стирали из памяти информацию старую. А это плохо.
При этом меня все время преследовало такое чувство, что я что-то упускаю, что мне на глаза попалось нечто очень важное, но я это проморгал. Страниц в блокноте исписано много, каждый день писал, причем все, что удавалось запомнить, а вот читал отнюдь не каждый день. А чтобы внимательно и вдумчиво, каждую строчку обдумывая, — так и вовсе ни разу.
Вот мы отправились за «Карасем». Нашли. Нашли остров. Нашли «темный ящик». Нашли труп. Нашли камеру на барже. Нашли плавучий дом. Нашли «Ваню-комсомольца», на котором теперь Ваня-ученый живет. Что еще?
Комплект деталей на еще один «темный ящик». Что-то с ним не так? Нет, вроде все ясно, он так в трюме и лежит, к слову. Глядишь, еще и пригодится. Что-то еще?
Так… самодельный водолазный комплект. Куда и зачем они могли нырять? Мы это как-то обсуждали, да забыли за навалившимися событиями. А ведь пока ничего из того, что мы нашли, на мысль о водолазах не наводит. Ничего «водоплавающего». Для чего они его вообще сделали, да еще и с собой тащили, на островок? Вот это, кстати, странно и непонятно. Серых уже знал, зачем едет: взяли инструменты для сборки ящика, взяли… сборщика, если так можно выразиться, одноразового, все по делу вроде бы. И этот комплект в мешке, хотя там явно никто не нырял.
Ныряли в другом месте, раньше? По пути? А зачем? Вот как-то на это самое «зачем» у меня ответ все не получится. За-чем. Зачем? Ну на хрена нырять, когда со всеми этими провалами вода ни разу никаким боком не упоминалась?
Ныряли раньше, пока в порту на рейде жили? Возможно, но зачем тогда этот комплект тащить с собой? Можно было там и бросить, а если даже спрятать его хотели, то обмотать вокруг… не знаю, утки швартовной, да и сбросить в реку, давно в ил бы погрузился.
Нет, что-то им под водой понадобилось в последний момент. Или могло понадобиться, а взяли на всякий случай…
Карта нужна подробная — над ней посидеть и в затылке почесать. Что-то я все же пропускаю, какой-то чертовски важный кусочек. Из-за не очень важного они бы не тащили это, не тащили бы с собой, там всего три вещмешка было, и один из них с этой хренью.
Так, если бы я был Серых, то куда бы я нырял? Никуда: там вода холодная и мутная, а проход строится через сушу. Нырять надо летом… кстати, а они когда ныряли? А черт его знает, у Тьмы трупы не разлагаются, так что даже момент «ухода» до сих пор точно не определен. Знаем только день, когда они из Углегорска с концами уехали.
Что можно делать под водой? Рыбу ловить, руками. Снимать трос, намотавшийся на винт, — это из детских книжек вспомнилось. Или рыбацкую сеть. Что-то доставать можно оттуда. Чинить там что-то. Прятать. Что прятать?
А что мы не нашли?
Записи Серых.
А зачем прятать? Чтобы никто не нашел?
Нет, не так. Чтобы их кто-то точно нашел. Но потом. Иначе их проще сжечь или с собой унести.
А кто должен найти?
Да мало ли! Паша, например.
И прятали это в самый последний момент, когда уже «уходили». Когда уже самим все равно — или уйдешь, или где-то в клочья порвет, например. А если просто не получится, то и обратно достать можно, на хвосте никто не висит.
Что-то не сходится. Тогда надо сигнал подать тем, кто в Углегорске, например, остался, какой-то вроде «мы уходим, дуйте за бумагами». А может, и подали? И записи давно нашли?
Может, и нашли, но как-то суеты вокруг много для «нашли». А вот для «не нашли, но что угодно за записи» — в самый раз. Значит, не подали или не успели забрать. Мы, например, влезли, а потом после нас вообще суета началась. И ледостав. И лед. А по льду нужен другой транспорт. Или самолет, или аэросани. Так? Снегоход еще. А их ни у кого нет. Еще можно пешей экспедицией, но останутся следы на снегу, что покрывает лед, разведбат заинтересуется: река зимой — почти что запретка. И от аэросаней останутся, и от чего угодно, кроме самолетов. Но самолетов лишних нет.
Та-ак.
А вот у нас почти все есть. И чего из этого?
Значит, если этот «кто-то» не официальное лицо вроде Милославского, то ему или до весны ждать, или какой-то совсем дикий маршрут придумывать. А там риск никогда себя не оправдывает. Без машин и дорог от «гончих» не уйти, а там Тьма прямо рядом, рукой подать, наличие «гончих» и прочих тварей гарантировано. Значит, только рекой.
Так, так… кажется, вот оно, то, что мне покою не давало. Если оно одно не давало.
Настя, где ты?
Вскочив с дивана, я начал натягивать комбинезон, чтобы потом времени не терять.

* * *

День оказался сплошь летным — заданий хватало и погода позволяла. Сбросили почту в колхозы, даже не приземляясь, потом вновь сели в Углегорске на дозаправку, после чего отправились высматривать маршрут от Захолмья до «точки входа», а если точнее, то до моего генераторного сарая.
До Захолмья шли над дорогой, потом перед самым городом свернули направо, на восток, ориентируясь на просвет между двумя языками хвойного леса, протянувшимися навстречу друг другу. По ходу полета нанесли на карту немалых размеров овраг, почти заваленный снегом, которого на ней почему-то не было. Объезжать его, кстати, придется немалым крюком.
Потом на поляне увидели здоровенного лося, бредущего по глубокому снегу. Зверь остановился, проводил наш самолет взглядом — и дальше пошел по своим делам, оставляя широкие темные следы.
Проход для «снегоходного транспорта» был — малость извилистый, но достаточно внятный. За день вполне можно смотаться туда и обратно, уложившись до темноты. Правда, поискать пришлось: несколько предполагаемых маршрутов уводили в тупики, упираясь в леса или овраги. А леса здесь местами такие, что даже засеки в них делать не надо, — летом пеший не пройдет.
Зимой земля выглядела малость по-другому, так что даже саму «точку» пришлось немного поискать: как-то ориентиры терялись. Но нашли, сделали несколько кругов над нею, помахав руками двум черным фигуркам, вышедшим из небольшого бревенчатого сруба, над крышей которого поднимался столб белого печного дыма из трубы. И генераторный сарайчик свой разглядел, почти укрытый под сугробом и как бы даже не веревкой с красными флажками по периметру огороженный. Ну и следы лыж везде — видать, дежурная смена активный образ жизни ведет.
Сбросили на прилегающую поляну картонный контейнер с продуктами и прочим нужным для местных обитателей, угодив в самую середину, убедились, что его заметили, после чего покачали крыльями и легли на обратный курс. Все, на сегодня все планы исполнены, можно и домой — уже сумерки спускаются, а из меня ночной пилот как из известной субстанции пуля. Да и чудит здесь компас: без ориентиров не то что я, а любой заблудится.
Серое, накрытое сизоватой дымкой пятно Углегорска надвинулось на нас из бесконечной белизны окружающих его полей. Огромной раной разрывал эту самую белизну угольный карьер, от которого по черной, засыпанной угольной пылью дороге катили к городу грузовики с топливом, а обратно, навстречу им, шли уже пустые.
Развалины вокруг периметра — и жизнь внутри него: и машины ездят, и пешеходов на улицах хватает, темнота еще не опустилась, пока можно не прятаться. По-2 описал плавный вираж, подчиняясь движению рукоятки управления, и легко нацелился на взлетно-посадочную полосу, сбросив скорость до ничтожной, почти что завис в воздухе. Звук двигателя сменился, стал даже каким-то «дизельным», винт из размытого круга превратился в мельтешение лопастей.
Чуть-чуть подправив траекторию, я опустил самолет на полосу как раз в нужном месте. Взвизгнул укатанный снег под покрышками, я высунулся из кабины, чтобы хоть примерно видеть, куда я рулю. Но ничего, встал где надо, в ангар не врезался.
— Ну что, готов сам летать? — спросила Настя уже в ангаре, когда мы переодевались в дежурке, а на примусе, пристроившемся в уголке, закипал чайник.
— Если ничего заумного не планировать, то вполне, — ответил я, с пыхтением пытаясь стащить унты. Мешал уже спущенный до колен комбинезон, который в таком положении оказался огромным как диван: даже не верится, что я в нем мог в кабине уместиться. — Но завтра у нас вроде как смена караула у точки.
— Завтра сами справимся, но вообще ты летай как можно больше, тебе практика нужна.
— Нужна, кто же спорит!
Унты удалось стащить наконец, а следом за ними и комбинезон. Без него я словно половину веса потерял, настолько он тяжелый. Так привыкаешь и не обращаешь внимания, но вот как снимешь… зато теплый, летаешь в открытой кабине — и вроде никаких проблем. А вообще немного обидно, что провал случился в послевоенные годы. Провалились бы куда-нибудь в тот же двухтысячный — и самолеты были бы с отоплением, и машины тоже с ним, и вообще… весь мир был бы с отоплением, а не как мой «кюбель». Холод собачий кругом — и что я так на осень жаловался? Температура по-любому плюсовая была.
Лета бы дождаться — может, тогда как-то лучше станет? Вроде уже и прижился, но, блин… «хреновато тут у вас», как говорил персонаж из военного фильма. Хреновато. А летом, глядишь, расцветет все вокруг, зазеленеет, можно будет в реке купаться — ну и отпустит тоска.
— Дорогая, вопрос к тебе имею: Лена, подруга твоя, с Пашей давно вместе? И насколько у них все серьезно было?
Накинув дубленку, я затянул ремень с кобурой на поясе, потом уже привычно сунул револьвер за отворот. Быстро как такие привычки приобретаются.
— Лена? — переспросила Настя задумчиво. — Ну с того времени, как Паша тогда в госпиталь попал. А насколько серьезно… да так и не скажу, для нее вроде серьезно все было.
— А для него?
— Ну на первый взгляд тоже, но ты же сам видишь, что такое Паша и что такое первый взгляд.
— Да, пожалуй что вижу, — кивнул я. — Поговорить бы с ней хотелось.
Настя посмотрела на часы, затем сказала:
— Она примерно через час заканчивает, если вообще сегодня работает. Можем заехать домой — проверить, там ли она, и если нет, то заскочить в госпиталь и подвезти.
— Давай так и сделаем, если ты не против.
— Поехали.
Пожалуй, так будет лучше, если мы вдвоем к ней заедем. У меня-то с ней никаких отношений, так что не уверен, что разговор получится, а Настя все же лучшая подруга. Не знаю, сколько полезного от нее узнать сумеем, но сам факт, что с ней до сих пор так и не поговорили, — большое с моей стороны упущение. Что-то важное она знать может. А раз время есть, то почему бы и не пообщаться?
Дома ее не оказалось. Комендантша — невысокая худощавая тетка в наброшенном на плечи тулупе — Настю узнала, справилась, что и как, потом сказала, что Лена сегодня работает. Времени оставалось еще с запасом, так что я сначала поехал на Васнецова, в «Металлоремонт».
Петраков был на месте — да и где ему еще быть. Посветил нам в глаза, пропустил внутрь, в тепло, в запах горячего металла и оружейного масла.
— Садитесь, девушка, если хотите, — показал он на диванчик в углу. — А заказ ваш готов, можно забирать, — добавил он уже для меня.
— Это радует.
Петраков зашел в подсобку: было слышно, как открылась и закрылась железная дверь какого-то шкафа, затем он вышел обратно, выложив передо мной на прилавок пистолет и карабин.
— Принимай.
Я взял ТТ, прицелился в силуэтную мишень, висящую на стене. Да, лучше стало, с такими прицельными цель ловится инстинктивно. Так прицелился, эдак — нет, точно лучше, намного. Но по удобству он от кольта все же отстает. А вот по весу… а надо его Насте вручить, вместо парабеллума ее — все же как-то я не очень доверяю этой древней конструкции. А в тэтэшнике и патрон могучий — влепит так влепит…
Отложив пистолет, взялся за карабин. Как-то современней он выглядеть стал. Попробовал приклад сложить-откинуть — нормально, удобно, даже нажимать ни на что не надо. Правда, в откинутом положении маленький люфт есть. Для меткости он не существенен, но ощущение не очень… хотя ладно, привыкну.
Рукоятка вертикальная встала четко на том месте, где ее рука искать будет. Удобно. А если долго на изготовку оружие держать, то и уставать меньше будешь, тянуться не надо. Тоже несколько раз вскинул оружие, приложился — хорошо. Пистолетная рукоятка тоже удобная, и не просто деревянную он сделал, а деревянные накладки поверх железа. А железка — часть дополнительной колодки, к которой приклад крепится. Отлично. Так и сказал.
— Ну так и замечательно, — неожиданно заулыбался до того мрачный Петраков. — Заходите еще, ежели чего. Ну и гарантия на все пожизненная.
На чем и распрощались.
Лену ждать пришлось минут пятнадцать. Сначала в машине сидели, потом приплясывали возле нее: мороз к вечеру усилился. Опять появились навязчивые мысли про автомобильные печки, которых у меня нет. На крыльце стояла немаленькая компания отработавших свой день медиков, куривших, болтавших и ожидавших ведомственного «пепелаца». Когда из подъезда вышла Лена, он как раз и подъехал — немецкий военный автобус «Вермахт-омнибус», длинный и серый. Лена пошла куда-то в сторону, не к автобусу, но затем Настя ее окликнула — и она подошла к нам.
— Привет.
— Привет.
Они с Настей поцеловались.
— Подвезем тебя?
— Куда? — засмеялась Лена. — Вы же не для того заехали, чтобы меня домой подвозить?
— Заодно и подвезем. Поговорить нужно, — влез уже я.
— Насчет Павла? — спросила она, слегка поджав губы.
— Ну… да, насчет него, — подтвердил я догадку. — Заодно поужинать можем вместе, если не против.
— Ладно. Но я на машине, я за вами поеду.
Признаться, тут мы оба удивились, но ничего вслух не сказали. Раньше у нее машины не было. И вскоре из-за угла госпитального корпуса выехал бежевый «Москвич-400» — послевоенная советская переделка «Опеля Кадет», сделанная на вывезенном из Германии оборудовании. Но по тутошним понятиям — куда как крутое авто, самое новье.
Интересно, откуда у нее такая машина? Нет, она девушка симпатичная, спору нет, но как-то в легкости поведения не замечена, и работа у нее не самая денежная.
Поехали мы в Шалвин «Деловой клуб»: там поговорить проще всего, и ниже всего вероятность напороться на кого-то нежелательного. За стойкой опять правила Ира, в зале же было пустовато, но для зимы это нормально. Уселись за уже привычный самый дальний столик, прихватив по пути со стойки три картонки меню, после чего пару минут их молча изучали. Потом все, не сговариваясь, заказали картофельные зразы, разве что я попросил их с мясом, а женщины — с грибами. Пить никто не стал — попросили морсу и чаю.
— Ты мне вот что скажи, — первой заговорила сама Лена, — Павел действительно сам застрелился?
— Сам, — кивнул я.
— Откуда ты знаешь?
— Видел, я недалеко был, — в сущности даже не соврал я.
— А почему?
— Потому что его… — я замялся немного, а потом решил, что нет смысла мяться: —…Его бы расстреляли, Лен. Он людей убил, а потом это вскрылось.
— Вскрылось? — Она нервно крутила по столешнице вилку, выдернув ее из салфетки, в которую та была завернута. — Вскрылось или кто-то вскрыл?
— Вскрылось, — повторил я. — Реально. Там ведь только Пашка застрелился, остальные просто сдавались. Потом — показания, независимо друг от друга, все подтвердилось.
— Как-то не верю я, — вздохнула она. — Все одно и то же говорят, а мне не верится. Слишком он хороший был для этого.
— Не со всеми, получается, — я посмотрел ей прямо в глаза.
— Может, и не со всеми, — отвела она взгляд. — Ладно, что узнать хотите?
Спорить «за хорошесть» она не стала, это хорошо. Да и выглядела вполне спокойной.
— Откуда такая машина модная, кстати? — спросил я. — Это так, из чистого любопытства вопрос.
— От Павла осталась. Он ее пару месяцев назад где-то добыл, но не ездил почему-то. И дня за два до… того, как все случилось, отдал мне — сказал, что в подарок. Как чувствовал что-то, мне кажется.
— Может, и чувствовал — следствие начиналось по нему и подельникам, — не стал я ее щадить. — Остальные в подвале комендатуры сейчас сидят, трибунала ждут.
Настя посмотрела на меня с укором.
— Хорошо, — вздохнул я. — Лен, ты мне вот что скажи: Павел с тобой в Сальцево ездил когда-нибудь?
— Пару раз… раза три, скорее, — сказала она, чуть подумав.
— Просто так или к кому-то?
— Просто так… и на рынок… хотя нет, один раз, с месяц назад, на обратном пути завернули в Алексино, знаешь такое?
— Это село, километров десять от Сальцева в нашу сторону, так? — припомнил я. — Верно?
— Верно. Там он к кому-то заезжал ненадолго, я в машине сидела.
— Не видела к кому? — чуть насторожился я.
— Издалека только, — покачала она головой. — Такой невысокий, худой, он больше спиной ко мне стоял, на крыльце.
— А дом помнишь?
— Так — нет, но дом хороший, новый, из такого… — она покрутила рукой, словно пытаясь что-то изобразить, — свежего такого бревна. И по виду современный — не изба, из тех, что уже попаданцы делать начали.
Я вспомнил, что слышал про Алексино. Выходило, что там вроде как главное место отдыха сальцевских «олигархов», вроде нашего Сутеева. Там и рыбалка, и охота, и пляж вроде хороший, и у каждого из главных людей из Сальцево там по даче. А это значит, что хороших и новых домов там немало, и найти тот, в который приезжал Паша, просто по описанию не получится.
— Дом этот от въезда в деревню далеко?
— Далеко, — уверенно ответила Лена. — У самой реки — ее оттуда хорошо видно.
Так, уже что-то.
— А может, рядом с ним ты что-то запомнила? Или в самом доме? Машина во дворе какая-то особая, колодец там, или еще что-то?
— Машина! — вскинулась она. — Машина там точно такая же была, как та, на которой мы приехали.
— Это «москвич», что ли? — глянул я в сторону окна, за которым как раз видна была ее машина.
— Нет, мы на этой почти не ездили, Павел другую где-то брал. Маленький такой фольксваген, «жук», только военный, полноприводный. И наш был серый, а тот, за забором, такой красный с белым, как пожарная машина. Я еще удивилась — подумала, кто так машину раскрасил.
— Хм, — только и сказал я, вспомнив, где я эту машину видел, и тоже удивился такой непривычно яркой для наших мест расцветке.
— А больше ничего не помню, — закончила она.
— Других машин не было?
— Была вроде, но я ее плохо видела и внимания не обращала специально.
— Ладно, и это немало. А больше ты этого худого нигде не встречала?
— Я вообще никого не видела. Павел свои дела от меня подальше держал. Один раз только вместе поехали — и то он меня прятал. И даже если бы и встретила, то не узнала: он же почти спиной ко мне был.
Сидели вместе еще часа два, ели, разговаривали. Если честно, убитой горем Лена не выглядела, да и не была. Что-то с Пашей ее связывало, но именно что «что-то», не больше — просто привязанность какая-то. Насколько я понял, они даже съезжаться не планировали, а так, встречались просто. И сейчас у нее уже наклевывался новый роман, на этот раз с врачом. В общем, мне проще — не надо попутно вдову безутешную как раз утешить пытаться. Лена болтала с Настей о чем-то несерьезном, Пашу никто больше не вспоминал. Я участвовал в разговоре ровно настолько, насколько необходимо, чтобы не выглядеть невеждой, но думал о своем. О том, что расклады в Сальцеве могут тоже оказаться совсем не такими, какими выглядят на первый взгляд.

* * *

Снегоходы, когда доставили их в Захолмье с Фермы, мы сгрузили в небольшой ангар, пристроенный с обратной стороны к базе разведбата и у них же под охраной находящийся. Привезли на прицепах, специально под них переделанных из чего-то военного, прицепленных к «шевролету», «блицу» и упродному «штайру», как две капли воды похожему на тот, что мы совсем недавно расстреляли вдребезги в зоне отчуждения Углегорска. Двое «упродов», приехавших на этой машине, отсоединили прицеп и уехали, пообещав появиться в нужное время, то есть сегодня с утра. То есть сейчас.
Утро было солнечным, снег сиял так, что смотреть больно было. Еще затемно Настя на своем «кюбеле» погнала на аэродром летать с почтой, на прощание расцеловавшись со мной, а я дождался Ивана с «шевролетом» и с ним отправился сперва за Федькой, а потом в Захолмье. Там, у самого въезда на базу разведбата, напоролись на Тенго, подъехавшего на большом командирском «штайре», который, если мне память не изменяет, до недавнего времени принадлежал Червонцеву. Тенго был благодушен, вальяжен, сразу пригласил на шашлык в выходные, попутно проговорившись, что живет он теперь в доме все того же Червонца. Подозреваю, что и офис напротив рынка тоже стал офисом предприимчивого племянника-разведчика. Хотя странно было бы удивляться.
Так, а сегодня у нас первый рейс на точку, со сменой и запасами.
Давешняя полуторка, опять же «штайр», с пятиместной кабиной, вызвавшая у меня приступ острейшей зависти, подкатила минут через пятнадцать после нашего прибытия. Из кабины вылезли уже знакомые «упроды», оба молодые, не старше двадцати пяти, наверное, румяные на морозе. Поздоровались, один из них, круглолицый и курносый, откинул задний борт кузова, показав на мешки и коробки:
— Вот это все нам увезти надо. Получится?
— Получится, почему бы не получиться? — сказал Федька, прикинув объем. — Тут весу сколько?
— Кил четыреста, — ответил водитель, темноволосый и худощавый, полная противоположность своему коренастому напарнику. — Ну может, чуть-чуть больше.
— Без проблем.
Сначала руками вытолкали из сарая сани-прицепы, низкие, с бортиками и поручнями для крепления груза, на широченных лыжах с продольными ребрами, подтащив их прямо к машине. Оба «упрода» полезли в кузов, откуда и начали подавать груз, а мы втроем принимали его снизу и раскидывали по саням. По расчетам Степаныча, каждый из снегоходов мог тащить за собой по три центнера, так что до нормы загрузки было еще очень далеко. Поэтому мы прикидывали так, чтобы больше груза легло на сани, которые будет тащить машина Ивана, — он поедет без пассажира, а мы с Федькой еще и «упродов» повезем.
Закрепили груз веревками, проверили, не вывалится ли где-то на косогоре или повороте, загрузились да и тронули в путь.
На этот раз я шел головным, потому как сам маршрут разрабатывал и сам разведывал. Гусеницы резво месили рыхлый снег, время от времени машина слегка проседала то на один, то на другой борт, словно в трясину проваливаясь, но провалиться у нее все равно не получалось. Когда скорость чуть увеличилась, нос снегохода чуть приподнялся, вроде как глиссировать начал, и машина пошла еще легче. Сани сзади почти не ощущались, разве что в гору.
Двум другим снегоходам было еще проще. Я оглянулся и увидел, что они идут по проложенной мной дороге, не встречая уже почти никакого сопротивления. Так туда-обратно съездим — и уже какая-то дорога появится. Только потом ее вновь снегом засыплет и заново пробивать придется.
Ветра не было, в очках и с опущенным налицо подшлемником, в толстом тулупе, который я, вспомнив, что мой собственный в ремонте, сдернул со склада Фермы, было вполне тепло. Мой спутник, тот, что темноволосый и худощавый, что-то даже напевал, насколько я слышал через треск мотора. Когда приблизились к первому «языку» леса, я опять увидел лося — наверное, того самого, что мы заметили с самолета. Бежал он на этот раз по лесу, между деревьями, но все равно у самой опушки.
Обогнув перелесок, выехали на следующее поле, полого спускающееся к дальнему лесу. Мой спутник хлопнул меня по плечу, и когда я обернулся, он показал пальцем куда-то налево. Точно, заяц-беляк, чешет куда-то как оглашенный.
— Охотник, что ли? — спросил я его, перекрикивая двигатель.
— Ага, есть такое дело! — крикнул он в ответ и похлопал по длинному брезентовому чехлу, что взял с собой в машину.
Ну да, винтовка у него, в то время как он ППШ вооружен. Зачем она еще в этом лесу нужна, кроме как для охоты? Собственно говоря, Степаныч нам проговорился про то, почему самим «упродам» эти снегоходы не отдали: молодые, говорит, будут там бездельем маяться и за зайцами гоняться, вот и переломают все к черту. Решили вот так, как сейчас.
Обогнули длинный овраг, ориентируясь по торчащим из снега кустам, потом прошли мимо очередного перелеска. До места добрались часа за полтора примерно — как я и рассчитывал. И не заплутал. Вывел точно на старую просеку — ту самую, по которой, в дождевике и резиновых сапогах, шел к дороге, на которой впервые Федьку встретил. А затем, за облетевшими кустами, увидели натянутую на колья колючую проволоку, а за ней кирпичные развалины, новый сруб, мой генераторный сарай с шапкой белоснежного снега на крыше.
Молодой мужик в ватных штанах с помочами и в свитере активно махал большой фанерной, обитой по краю лопатой, расчищая дорожки. У крыльца домика стояли две пары лыж, воткнутые задниками в сугроб, а из периметра, через широкую примитивную калитку, в нашу сторону вела накатанная лыжня, которую мы сейчас безжалостно испортили.
— Эй, Петька, принимай смену! — неожиданно крикнул сидевший у меня за спиной парень.
Петька дурашливо вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал лопатой. Потом подбежал к забору и распахнул калитку перед нами.
— Заходите, чаю дадим, если хотите, — пригласил он нас, показав на сруб, на крыльце которого появился его напарник, тоже в свитере, с автоматом на плече.
— Хотим, не откажемся, — ответил за всех Иван, выбираясь из-за руля.
Дальше началась суета с разгрузкой, в которой мы участвовали не очень активно, — наше дело привезти, а не грузчиками работать. Пока они мешки таскали, я огляделся, отметив, что мой сарай огорожен натянутой на колья веревкой, на которую для верности еще и красные лоскутки навязали. И к самому сараю ни одного следа не ведет, так что личный состав явно «заинструктирован до слез». И на мороз выставлен. Таким же веревочным заборчиком был огорожен вход в подвал, в котором нашли убитую. И над его крышкой еще и навесик сделали, чтобы снегом не заваливало.
А потом нас все же провели «в хату», усадив за грубо сколоченный деревянный стол.
Сруб был небольшой, но добротный, теплый, и печка в нем что надо. У стен два топчана с матрасами, на стене оружие развешано и подсумки. Еще в срубе был чулан, куда все привезенное и складывалось, и чердак, который, как я понял, был за холодильник. Чайник кипятился на большом бронзовом примусе, жужжавшем как шмель.
— А что, нормально тут у вас, — оглядевшись, заключил Федька. — Неделю вполне можно протянуть.
— А что протягивать? — засмеялся Петька, стриженный почти налысо рослый молодой парень. — Тут у нас курорт почти, а в Углегорск приедем — неделя выходных. Блин, я бы всю жизнь так служил, крест на пузе.
— Неделя выходных? — удивился я. — Хренасе… действительно, всем бы так. А тут чего делаете?
— Да ничего особого. Дорожки разгребаем, следим, чтобы в сарай ничего не забралось, да дрова рубим. Я книг сюда мешок привез.
Представив их житье-бытье, я даже немного позавидовал. Получается, что надо вроде как на даче пожить, чтобы тебе за это выходные дали. С другой стороны, Милославский такие странности тоже понятно объяснил: лучше пока этих четверых от всех остальных отделить — и тогда меньше информации гулять будет. Иначе пришлось бы назначать смены по графику из куда большего количества людей, что для режима пусть и не слишком навязчивой, но секретности было бы не очень.
Пока мы чай пили, сменяющиеся собирались. Сдали пост по описи, оделись, замотав лица до самых глаз, а потом расселись по снегоходам, куда мы им показали. И поехали мы обратно, в Захолмье. По дороге вспомнил, что моя отвертка так и лежит в сарае под самым потолком, на швеллере, из каких весь тамошний каркас собран. Надо будет забрать, инструмент все же хороший.

* * *

С утра слетал на опорный пункт разведбата, выдвинутый в сторону Тьмы, сбросив им мешок не знаю с чем на маленьком тормозном парашютике, а потом повернул в сторону Сальцева, с почтой, которой сегодня было на удивление немного. На пути от опорного пункта к городу увидел пару аэросаней, довольно шустро несущихся по снежному полю как раз в ту сторону. Еще подумал, что мне можно было и не летать: взяли бы да и привезли этот мешок. Хотя мне так даже в удовольствие — день солнечный, в небе ни облачка, видно далеко, плевать что мороз.
Проскочив опять над Углегорском, разглядел дорогу на Сальцево и пошел вдоль нее. Среди белых полей, разбавленных все теми же лохматыми коврами лесов и перелесков, дорога выглядела тонким и глубоким шрамом, словно ножом прорезанным. Машин по ней катило немало — снегопадов не ожидалось вроде, риск застрять вдали от дома был минимальным, вот торговля вновь и оживилась, да и по другим делам ехали, наверное. Зимой и риск напороться на бандитов минимальный — все пути отхода от дороги снегами блокированы, равно как и подходы к ней, так что и до засады не доберешься, и обратно с добычей не уедешь, разве что на плечах по глубокому снегу тащить, оставляя за собой добротные и ясно видимые следы.
Забрав чуть правее, хоть и не теряя своей путеводной нити из поля зрения, пролетел над колхозом «Раменское» — главным поставщиком мяса на все окрестности. Наш шашлык, который планируем с Тенго, тоже небось местного происхождения.
А вообще колхоз выглядит солидно и зажиточно даже с воздуха — и дома добротные, и улицы расчищены, и дым из труб прямо в небо столбами идет.
Вновь вернулся к дороге, удерживая ее слева, так, чтобы удобно было наблюдать. Вскоре вдали, на самом горизонте, показалось Сальцево, а чуть ближе и левее — Алексино. Я глянул на часы — в график вполне укладываюсь, никаких проблем, можно пару минут на одно дело потратить, и направил самолет вниз, попутно чуть заваливая его на левое крыло и направляя прямо на деревню.
Когда высота упала, я еще и скинул скорость, а заодно и двигатель приглушил, чтобы особого внимания не привлекать. И так, на очень пологом пикировании, начал разглядывать дома и дворы из тех, что поближе к реке расположились.
А и верно, домики серьезные, это тебе не избы деревенские. По виду так вроде современных финских, двухэтажные все больше, с просторными дворами — я и в той действительности в таком бы жить не отказался, если бы не было своего. Кстати, все эти наборы бревенчатые из Захолмья везут, с лесопилки Червонца, которая уже плавно перешла Шалве и Тенго.
Так, красный «жук», который явно принадлежит дочке Болотова… вон он, точно, у одноэтажного дома, который изогнулся буквой «Г», образуя одну сторону куда как немалого подворья. Действительно у самой воды дом, и не из плохих. И там же додж, который «три четверти», стоит с закрытой кабиной. Нет, не может быть, чтобы здесь было две таких «кастомных» машины. Не видел я подобной раскраски пока. Или может? А как уточнить? Так, в первом приближении уточнить можно… просто пролетев над плавучим домом Болотова: я ведь помню, где его дочери машина стояла. Но это после посадки, сейчас времени нет. Сдам груз, получу новый — и гляну.
Кстати, а доджик-то тоже… может быть знакомым. У Сергея подобный. Но именно что подобный может быть: такие здесь же на сервисе делают — не думаю, что они один-единственный сварганили. Тогда бы сервис лапу сосал.
Как бы то ни было, а дом, в который Паша заезжал, я вычислил. Теперь, если надо, и по земле до него доеду. Хорошо-то как с самолетом, а то катался бы там по улице, выглядывая и вызывая подозрение. И тогда черт его знает, чего бы я там нашел, — дом этот или пинков под задницу. Не думаю, что там совсем уж охраны никакой: все же весь «цвет общества» дачничает. Казалось бы, что странно, Сальцево и само деревня деревней, но попавшие сюда люди ищут чего-то привычного. И свидетельства «успеха» тоже привычные. Нет возможности завести себе дом на Кап-д-Антиб — так хоть вот так, у речки в Алексине. Кто-то может, а кому-то уже и по фигу, то есть успех налицо, так сказать.
Кстати, если я здесь все же застряну, то сначала попытаюсь этого самого «успеха» добиться, а потом тоже домик строить начну. Но лучше бы не начинать, лучше бы отсюда домой — хоть ко мне в слой, а хоть и к Насте, на это я тоже согласен.
Проскочив к реке и повернув вдоль русла, вновь прибавил оборотов и пошел обратно к дороге — от нее легче всего выходить на ВПП сальцевского аэродрома.

* * *

Благодать летной погоды закончилась уже на следующее утро, чего никак не ожидали: по всем прикидкам, погода портиться не должна была. Вновь небо затянули тучи, повалил снег, но я, признаться, этому даже рад был — из такого расклада опять выкраивалось свободное время, а у меня планов громадье нарисовалось как раз.
Назавтра ожидались шашлыки у Тенго, так что я предложил Насте в городе не зависать, а отправиться в Захолмье и заночевать в гостинице.
— А смысл?
— Дороги заметет, на шашлыки опоздаем.
— Танки прочистят, — отмахнулась она.
— Да как-то в квартире оставаться неохота, — сознался я уже вполне честно.
Квартира наша убогая меня и раньше не радовала особо, однако все же было какое-то ощущение своего гнезда, но с тех пор как тут постреляли, а потом пошарились многие люди, копаясь в личном, и это ощущение испарилось. Осталась только мрачная крошечная квартирка, в которой и лишнего часу проводить не хотелось. Ну и от улиц Углегорска, откровенно говоря, хотелось держаться подальше, избегая ненужных и неприятных встреч. Потому что не верю я, что столько трупов нам так возьмут да и спишут. Кто бы там с кем ни договаривался, толку с этого немного, кроме начальников в той же Горбезопасности еще люди есть.
Валить надо отсюда вообще-то. Валить, валить, валить, лучше всего в свой мир, но если не получится, то хотя бы в Захолмье: там территория получается теперь куда более «своя». Ну а в Сальцеве все еще проще станет.
На мое заявление Настя как-то понимающе кивнула, обняла, подойдя сзади, затем сказала:
— Тогда поехали, что ли. Давай быстрее, пока совсем поздно не стало.
Я было хотел уточнить, что она в виду имела, но потом сообразил, что подразумевалась всего лишь приближающаяся ночь, не более чем. В общем, собрались почти что мгновенно, загрузились в машину и рванули к КПП-2, на дорогу, что ведет в Захолмье.
Там, у КПП, нам повезло: удалось пристроиться к колонне из десятка грузовиков. На ночь глядя одному ездить тут все же страшновато: встанешь так посреди ничего — и бойся до утра, хоть темные твари вдали от городов и самой Тьмы почти никогда не попадаются. Не попадаются, но в темноте про них забыть очень трудно, так что до утра такого страху натерпишься…
В общем, время нормального ужина еще только наступало, а мы уже припарковали «кюбель» и, притопывая замерзшими ногами, стояли у стойки администратора и получали «люкс» в «Золотой роще», который оказался раза в три больше нашей квартирки и стоил не то чтобы очень дорого.
— Дорогая, а может, нам вообще сюда переехать? — спросил я, снимая тулуп и оглядывая не такую уж пышную обстановку, которая все равно давала сто очков вперед нашей.
— Денег не напасешься.
— А мы… а мы дом снимем, например.
— Ты печку топить умеешь? И до ветру ночью во двор бегать? — обернулась Настя, расчесывая большим черепаховым гребнем чуть спутавшиеся под шапкой волосы.
— Насчет печки — обижаешь, начальник, а насчет сортиров — тут септики делают и ставят. Найдем дом с септиком.
— А аэродром во дворе устроим?
— А мы с Тенго договоримся — сделаем новый, — сказал я для того, чтобы что-то все же сказать.
Настя мою мотивацию поняла, поэтому просто хмыкнула иронически и ничего не ответила. Ежу понятно, что перебраться не получится. Только если все бросить и заняться чем-то другим. Или просто разделить «Углегорскавиа», как я называл Настин аэродром, пополам. Два самолета оставить и два забрать. Вместе с половиной мастерской. Доведется в Сальцево перебираться на жительство — так и сделаем, мы это уже обсуждали, но вот по-другому — никак.
На ужин спустились в гостиничный ресторан, где сразу и наткнулись на Тенго, стоявшего в дверях и что-то объяснявшего молодому парню в полушубке и с автоматом на груди, часто кивавшему. Парня я помнил — он при Тенгизе был кем-то вроде порученца и шофера, встречались уже в ту памятную ночь, когда в Захолмье переворот совершался. Увидев нас, Тенго парня отпустил.
— О, гамарджоба! — сказал он, раскинув руки, с сильным грузинским акцентом, хотя на самом деле никакого акцента у него не было, и вообще он в Ярославле вырос. — Какими судьбами?
— Да просто так, решили с вечера приехать, — объяснил я. — Неохота завтра вставать рано, и все такое.
— А, это правильно, это правильно, — сказал он, подхватывая Настю под локоток и увлекая в зал. — Тогда за наш стол прошу, а иначе уже никак. Да и вообще поговорить хотел, вроде как дело есть. — Акцент из речи уже испарился, словно его и не было никогда.
Стол, как и подобает столу для самых почетных посетителей, стоял в самом дальнем углу — небольшой четырехместный, на котором имелись сейчас два прибора и за которым сидела одна женщина — невысокая, совсем молодая, лет двадцати, круглолицая, но при этом худенькая блондинка.
— Это Катя, знакомьтесь, — представил ее Тенго, заодно отодвигая перед нами стулья. — Присаживайтесь.
По его знаку уже прибежала официантка и стояла рядом с блокнотом наготове. Сразу видно было, кто здесь хозяин. Хотя… подозреваю, что Тенго как раз и стал настоящим хозяином «Золотой рощи» и, скорее всего, не только гостиницы.
Мы, как нас и просили, присели, после чего Тенго уже представил нас своей спутнице, предсказуемо оказавшейся его новой секретаршей.
— Так ты теперь и при офисе? — уточнил я с некоей долей ехидства в голосе.
— Положено, — ответил он, как отрезал. — Большому человеку — большой офис.
— И секретарша большая, — неожиданно добавила Катя.
Мы с сомнением посмотрели на нее, потому как под определение «большая» девушка никак не попадала.
— Я не соответствую образу, — пояснила она.
— Подозреваю, что офис напротив рынка теперь твой? — опять обернулся я к Тенго.
— Угадал — налью тебе за догадливость, — взял он со стола бутылку с брусничной настойкой. — Заходи в гости. И, к слову… — Он на секунду замолчал, наливая, затем продолжил: — Там свободные комнаты есть, хотел вам предложить.
— Зачем?
— Аэродром сюда перетаскивайте. Все спокойней. Отобрать труднее, — начал он загибать пальцы, перечисляя. — Я еще подвложусь в инфраструктуру. Ну с Шалвой, естественно. И наколку мне дали на место, где вроде и самолеты могут быть, и запчастей до черта. Можно целую авиакомпанию открыть будет.
— У меня все заявки на работу с Крупы идут, — возразила Настя. — И почта вся оттуда. Постоянно мотаться приходится.
— Отсюда не так далеко, — развел руками Тенго. — Час всего. С утра почта и сюда едет, машиной, так что доставлять будете разве что на часок позже. И это… я понимаю, что вам там жить нельзя, а вы? У вас выбор — или в Сальцево бежать с тем, что схватить успеете, или ко мне сюда, но здесь вы на своей земле будете, всегда есть кому помочь, и борзеть никто не станет. Мы даже базу разведбата сейчас делим и здесь расширяем.
— У нас четыре самолета и два с половиной пилота сейчас, — Настя покосилась на меня. — И справляемся со всей работой. Если кто-то в это еще вложится, то с чего деньги отбиваться будут? Ты же сам видишь, что больших миллионов аэродром не приносит.
— На разведбат постоянно работать начнете — я уже с командованием согласовал. — Тенго чуть подался вперед, выложив локти на стол. — Ежедневное патрулирование вдоль дорог и вокруг городов. Сейчас не так актуально, а по весне, как бандиты засидятся, станет очень важным. По ходу начнете еще пилотов готовить, уже наших, для батальона. Связь с городами подальше по той же реке установили, а почему никто не летает? Есть куда расширяться.
Вообще мне предложение Тенго нравилось. Почему — и так понятно: спокойней тут будет. Если у нас «уйти» не выйдет, то самое оно, то, что и требуется. Это с моей колокольни. Насте оно нравится меньше, но готов поклясться, что больше из-за присущей женщинам страсти к оседлости, — просто трудно ей вот так взять да и все поменять. Реально никаких серьезных трудностей переезд не составит, за пару дней можно переместиться.
— Настя, ты что скажешь? — как раз спросил Тенго у нее.
— Тенгиз, я не знаю, — ответила она растерянно. — Вот так, чтобы с бухты-барахты…
— Настя, с этих самых бухтов и барахтов вы гэбэшников застрелили, — подался к ней Тенго. — Не сойдет это с рук так просто. Пусть вас не убьют, может, даже и не рискнут сейчас связываться с тем же Милославским, — так самолеты сожгут, квартиру подпалят, мало ли что… Здесь куда безопасней. Жилье есть, после того же Червонца и приближенных много хороших домиков осталось. Да увидишь завтра — там куда лучше, чем в вашей конуре.
— А ты у нас был? — с притворным возмущением вскинулась Настя.
— Ты сама рассказывала.
— Ну рассказывала, и что?
— Здесь лучше будет. Я честно говорю, — засмеялся Тенго.
— Мы обсудим сегодня, — пообещал я ему. — И на шашлыках что-то ответим уже. Завтра то есть. А по ходу у меня к тебе пара вопросов есть.
— Задавай, — кивнул он и заодно поднял рюмку, предлагая чокнуться.
— Мне на денек машина нужна — надо сгонять в одно место и со своим «кюбелем» не засветиться. Такое, на чем меня раньше не видели, и желательно с закрытой кабиной.
— Это я понял, что с закрытой…
Рюмки мелодично блымкнули, столкнувшись, я залпом выпил настойку, ощутив, как по телу разбежалась волна тепла.
— Есть машины, возьмешь, — продолжил, выпив, Тенго. — Тебе когда надо?
— Не знаю. Если в понедельник погода как сейчас будет, то соответственно в понедельник. — Я показал на окно, за которым мела уже вполне серьезная метель.
— Без проблем. А что еще за проблема?
Я покосился на Катю, с интересом прислушивавшуюся к беседе, и сказал:
— Позже расскажу, приватно.
— Не вопрос.

* * *

Матвей Червонцев успел всерьез отстроиться в Захолмье. «Богатый район», состоящий из полутора десятков новых бревенчатых домов вполне современного вида, раскинулся небольшим таким анклавчиком на самой окраине городка, с дальней от КПП стороны. За этими домами был только проволочный забор, за забором — поле, ну и лес вдалеке. Дом самого Червонца определялся и идентифицировался сразу — самый большой, на самом большом участке. Поселился в нем, понятное дело, Тенго. И как раз здесь же ожидал нас на шашлыки.
— Ну ты барин… — сказал я с удивлением сразу, как только мы с Настей в ворота зашли.
— Э, не я барин, я только наследник, — поправил меня Тенго. — Матвей для себя строил, чтобы здесь, наверное, честно провести остаток жизни… сколько там ему осталось, два века? Три?
— Да, насчет этого сложно сказать, — покачал я головой. — А он сейчас что, сидит?
— Сидит, что с ним еще делать? — даже удивился вопросу Тенго. — Показаний на него много: тут и заказные убийства, и чего хочешь, и даже сотрудничество с бандитами вроде как вылезает… так что Мотя все…
— Ой, — вспомнился мне старый еврейский анекдот. — Ладно, тогда показывай, как устроился.
Двор был просторным — с полгектара, наверное. Немного деревьев, стоящих одной кучкой, задравших в серое небо покрытые инеем ветви, расчищенные дорожки между валами сугробов, гараж почему-то отдельно от дома, машины на три, наверное. Пара каких-то сарайчиков. В дальнем углу двора — большая беседка. Архитектура самого дома почему-то сразу вызывала ассоциации со Скандинавией.
У высокого крыльца дымил, разгораясь, огромный мангал, сваренный из толстенного железного листа. Пока он был под завязку забит дровами, и до шашлыка, по моим прикидкам, было еще долго. Мы поднялись на веранду, широкую и огороженную перилами, огляделись. А что, очень даже хорошо здесь, почти не хуже, чем у меня дома. Я имею в виду настоящий дом — тот, что в Москве остался.
— Они тут даже котельную свою построили, — пояснил Тенго, пропуская нас в дверь, — так что во всех домах района отопление центральное.
— А что, очень даже неплохо, — искренне заявил я, оглядевшись.
Стиль «горного шале» внутри был выдержан безукоризненно. Огромная двусветная гостиная с галереей второго этажа, массивные балки, бревенчатые стены. Мебель, естественно, тоже вся новодел, простых форм, но вполне даже красивая: чувствуется, что кто-то над дизайном подумал.
Мы приехали раньше всех из гостей, так что кроме нас в гостиной никого не было. Расселись на широком диване вокруг большого низкого стола.
— Знаешь, что я тут вижу? — спросил неожиданно Тенго.
— Что?
— Будущее нашего Отстойника. Во всяком случае до тех пор, пока его Тьма совсем не сожрет.
— Что в виду имеешь? — не понял я.
— То, что леса здесь много. Дом… не такой, поменьше, но тоже не дерьмо, ставится за две недели бригадой строителей из готового набора. Если проявить желание, то можно начать людей расселять из помойных общаг в нормальные дома. — Перехватив мой взгляд, он добавил: — Нет, не обязательно все на нашей лесопилке заказывать — кто мешает еще такие открыть?
— Никто, наверное, — покачал я головой, попутно отметив «нашу лесопилку», из чего сделал вывод, что Тенго с родственниками вступил в права владения уже всего имущества арестованного Червонца.
— Вот и я о том. В Сальцево еще чего бегут? Там жить приятней, нет этого вот… наследия великого вождя, не ощущается оно там. А в Углегорске постоянно запить хочется, как в окно выглянешь. Не согласен?
— Я согласна, — ответила вместо меня Настя. — А ты всерьез рассчитываешь на поддержку городских властей?
— Ну… — чуть замялся Тенго. — В какой-то степени. Есть идея о том, как их убедить. Думаю, что получится. Пока вопрос шел о выживании — так, как все сейчас в Углегорске идет, было нормально. Но уже выжили, люди хотят большего. И лучшего. А власть у нас пока не телится.
— И как ты их убедить собираешься? — уточнил я.
— Это не совсем моя забота, есть люди выше меня, — отговорился он от продолжения.
— Тенго, ты мне вот что скажи, — заговорил я. — Я вчера считал, считал, но никак не получается у меня больших прибылей с аэродрома, сколько ты в него денег ни вкладывай. И у Насти никаких революционных идей по поводу расширения бизнеса. В чем смысл?
— В смысле? — словно повторив за мной, уточнил Тенго.
— В чем смысл такой помощи нам? — спросила Настя. — И перейти им с Федькой в разведбат ты же предлагал, верно?
— Верно, и что? — не слишком натурально удивился Тенгиз.
— Я как бы тоже большого смысла в этом не вижу, — включился я. — Нет, я все понимаю, мы друг другу люди не чужие, но… Тенго, давай откровенность за откровенность, quid pro quo: ты выкладываешь то, что у тебя на уме, а я, очень может быть, рассказываю что-то новое из того, что тебе хочется знать. Годится?
Тенго замолчал, с задумчивым видом потирая подбородок.
— Тенго, ты же не зря нас двоих на час раньше, чем остальных, пригласил, — решил я подтолкнуть его к правильному решению. — Не говори, что ты время перепутал, или мы его перепутали, потому что ты нас явно ждал. Давай уже начистоту говорить — надоело, что вокруг никто слова в простоте не скажет, все мутят, мутят чего-то, никак вымутить не могут. Не порть нашу прекрасную светлую дружбу, колись начистоту.
— Ну сам ты пока не догадался?
— Тенго, блин! — разозлился я. — В угадайку в детском саду играть будешь, а не со мной. Хочешь нормального разговора — говори прямо.
— Ладно, ладно! — засмеялся он, подняв руки в защитном жесте. — Горячий финский парень! Информация про то, чем Милославский занимается, уже каждому столбу в городе известна. Сейчас известна стала, после всех безобразий — это я уточняю.
— А раньше зачем звал?
— Раньше пытались аккуратно почву прощупать, узнать, что там за суета под ковром.
— А теперь оно само прощупалось? — уточнил я.
Тенго встал с дивана, вышел на кухню, откуда вернулся с кувшином пива и тремя бокалами на небольшом подносе.
— Э, что я за хозяин такой? — сказал он опять с акцентом, наливая пиво. — Не мог намекнуть? Угощайтесь… Настя… — протянул он ей бокал.
— Спасибо.
— Спасибо, — кивнул и я. — Так что дальше-то?
— А дальше мне подумалось, что если Милославский так в тебе нуждается, то он вполне перенесет то, что ты переедешь сюда, — грузинский акцент исчез. — Тебе будет спокойней тоже, безопасность — это дело такое.
— А взамен?
— А взамен, если получится найти проход, поделишься со мной информацией. Кстати, почему Милославский так в тебе нуждается?
Помолчав минуту, я все же решил ответить, хоть и тщательно дозированной полуправдой:
— Когда я попал сюда, проход за мной вроде бы не закрылся окончательно, так и «висит». Профессор полагает, что он завязан на меня и без моего участия просто не сработает.
Рассказывать про совпадения «слоев» я не стал: слишком много информации для первого раза, а заодно проверю, что Тенго известно на самом деле. Другое дело, что помощь Тенго мне сейчас куда как нужна — не только ведь он хотел со мной поговорить, но и я с ним.
— А больше таких проходов нет?
— Выходит, что нет. Я не слышал, по крайней мере.
— И что выходит? — задумался он. — Ты будешь туда-сюда ходить, или как?
— Понятия не имею. Может, вообще никто никуда ходить не будет, а все это пустышка. Ни черта еще толком не известно.
— А Серых ушел, так ведь? — неожиданно спросил он. Что-то все же знает. Похоже, что где-то на Ферме «течет». Или не на Ферме, но информация уходит.
— Скажем так: ни подтвердить, ни опровергнуть информацию я не могу. И никто не может.
— До меня слух дошел, что вы место ухода обнаружили, — подкинул он еще одну новость.
— Мы обнаружили нечто, что может быть местом ухода, — поправил я его. — Или местом гибели. Или ухода неизвестно куда, во Тьму например. Проверить и убедиться, как оно на самом деле, не получится. Если честно, — я выдержал маленькую драматическую паузу, — я думаю, что Серых уйти не смог. Он попытался, но… В общем, похоже, что Серых обладал одной половиной кусочков мозаики, а вторая половина — у Милославского. А без обеих половин с этим проходом лучше не экспериментировать.
— И где половина Серых?
— Я думаю, что мне это известно, — осторожно сказал я. — Но добраться туда без твоей помощи я не смогу, пожалуй.
— Почему? — чуть подался ко мне Тенго.
— Туда только на аэросанях. По реке, причем довольно далеко. Аэросани все в разведбате. И еще…
— Что?
— Аэросани нужны большие, с печкой, где отогреться можно. У вас такие есть. А вот людей нужно по минимуму. Меньше людей — меньше болтовни.
Тенго помолчал, глядя на падающий за окном снег, затем вновь повернулся ко мне:
— И если мы найдем то, что ищешь?
— Сделай фотокопии до того, как я отдам бумаги Милославскому.
— А та половина мозаики, что у Милославского?
— По мере возможности расскажу тебе сам — полного доступа у меня нет. Но это в любом случае намного лучше, чем ничего. Намного лучше.
— Намного, верно, — он отсалютовал мне бокалом. — А что насчет переезда? Я не хочу тебя в Углегорске оставлять.
— Тенго, куда переезд? — вмешалась Настя. — У нас в Углегорске нормальный аэродром, самолеты под крышей, все есть, что нужно, а здесь?
— Сделаем! — уверенно заявил Тенго. — Поле подходящее есть, ангары поставим, а в остальном… В Углегорске некие события ожидаются, так что вам точно лучше здесь быть, вот поверь мне на слово. Или продавайте к черту свой аэродром и просто переезжайте. С одним самолетом, например: будете на нем по местным заданиям летать. Один мы легко разместим прямо сейчас.
Настя уставилась на него с возмущенным видом, а мне его предложение показалось не лишенным смысла. Тут ведь с какой стороны смотреть: Настя живет реалиями Отстойника, а я все больше мыслью о том, как отсюда вырваться. Поэтому ей со своим расставаться тяжело, а меня вроде как и не держит ничего.
— Настя, учебку летную здесь откроешь, — продолжал уговаривать Тенго. — Пусть другие постоянно летают — зачем все время самой рисковать, а? Все равно отберут аэродром, это я точно знаю, — не сейчас, так позже. У нас власть здесь такая, сама знаешь, наверное. Ладно, думай, пойду ворота открою, приехал кто-то…

* * *

Шашлык получился. Две огромные свиные лопатки были разрезаны, замаринованы в местном яблочном вине, насажены на шампуры и размещены над тлеющими углями, сразу зашипевшими сначала под каплями маринада, срывающимися с кусков мяса и лука, а затем и под растопившимся салом. Гостей собралось человек десять — мы даже знали не всех из них, а если точнее, то кроме Федьки не знали никого. Но Тенго умел вести застолье, всех со всеми перезнакомил, не давал разговору утихнуть — в общем, проявил себя как хозяин, с самой лучшей стороны.
Уже когда все расходились, он подошел ко мне и тихо спросил:
— Ну ты решил что-нибудь?
— Ты машину даешь? — вместо ответа задал я вопрос. — Если она вам для дела нужна, я пока свой «кюбель» оставлю: на нем покатайтесь.
— Даю, без проблем, — сделал он удивленное лицо. — Только ты на вопрос ответь.
— Мне подумать надо. Пока сгоняю куда требуется — подумаю. И с Настей все это обсуждать нужно. Если бы не твоя идея про учебку — хрен бы ее кто уговорил, но если так, то… не все так безнадежно.
— Ты когда вернешься?
— К вечеру завтра. Может, даже еще раньше, в середине дня. Мне просто в одно место сгонять надо, проверить кое-что.
— А аэросани тебе когда нужны?
— А когда угодно, как сможешь. Главное, чтобы до весны, пока лед не сошел. Потому что если сойдет, то туда уже без нас съездят, как мне кажется.
Я себя умней других не считаю. И уж если я догадался, где можно поискать записи Серых, так и Милославский додумается, если уже не додумался. Но добраться туда можно только на аэросанях: самолетом под Тьму не залететь, наши снегоходы туда просто не доберутся, а если и доберутся, то экспедиция затянется надолго. А аэросани только у разведбата. Если не скооперируюсь с Тенго, то есть подозрение, что в записки Серых, если они там, конечно, мне подглядывать не позволят. Не хрен потому что.
— Ты вот что, — сказал Тенго, — ты ко мне завтра вечером заезжай — с Настей или без, как тебе лучше, — и все порешаем. С санями решим, не вопрос, машину тебе к гостинице с утра пораньше подгонят, ключи оставят у администратора. Свою оставлять не надо: воскресенье завтра, так что все нормально.
— Нормально так нормально.
Вот такой я молодец: везде и со всеми о чем-то договорился. Тайна Милославского стала секретом Полишинеля, я везде какие-то сделки заключаю, чем это все закончится — хрен его знает, ни малейшего представления не имею. На том и расстались.
С утра я Настю будить не стал — тихо собрался и спустился на первый этаж, где администратор никаких ключей мне не дал, сказав:
— Вам машину подогнали, прямо у крыльца стоит, серый додж.
Ну да, какие тут ключи? Выглянул в окно и про себя выругался. Как-то не догадался, что подгонят мне именно эту машину, — серый додж-пикап, да-да, тот самый, на котором Мышлицкий ездил.
Я задумался. Это вообще как, хорошо или плохо? Потом пришел к выводу, что все равно, не столь важно. Может, даже и хорошо. А может, и плохо. Поблагодарил администратора, застегнулся, натянул шапку и вышел из гостиницы на холод.
Машина была еще теплой: только подогнали. И с печкой! Нет, на самом деле с печкой, прямо как настоящая! Сверху крыша, со всех сторон стекла, ниоткуда не задувает — и тепло. Мечта. Почему я такую не нашел? Почему я такой кретин? Там, в Порфирьевске, даже небольшие грузовички были, тоже с закрытыми кабинами — почему не взял? Дурак потому что, дурак.
А так все простенько, конечно: плоская металлическая панель приборов, большой тонкий руль, торчащий из крашеной металлической трубы. Пол резиной покрыт, но похоже, что это уже самодеятельность. Отдельное сиденье для водителя, даже с простенькими регулировками, и справа от него двухместный диван. Сиденье мягкое, к слову, обтянутое брезентом.
Оглянулся в стекло за спиной и заметил, что в кузове лежат два больших мешка — с песком, похоже. Ну все верно, у пикапов задняя ось нагружена недостаточно, если они не с грузом, и на скользкой дороге лучше что-то тяжелое в кузов закидывать — проще ездить будет.
Я нажал всей ладонью на большую черную кнопку справа от руля, и шестицилиндровый двигатель подхватился и глуховато заворчал. Поймать первую передачу получилось как-то не сразу — рычаг был длинный и невнятный, — но затем она воткнулась, и машина неторопливо и солидно тронулась с места. А ничего так, нормально, поехали.
Было еще темно: уличных фонарей в Захолмье не существовало, так что фары были единственным источником света. В их лучах проплывали заборы, сугробы, стены, потом высветилось бетонное укрепление КПП, где я и остановился, почти упершись капотом в шлагбаум. Пропустили быстро, немного удивившись раннему выезду и тому, что еду в одиночку.
Дорогу расчистить еще не успели — за ночь насыпало сантиметров пять снега, который теперь месили зубастые колеса доджа, оставляя на поверхности дороги одинокую колею. Сегодня еще никто здесь не проезжал. С обеих сторон тянулись валы снега, из-за которых ничего не было видно, да и не будь их, все равно не разглядел бы ни черта — темно. Светлеть стало уже на подъезде к Углегорску, где мне и попались две привычных «тридцатьчетверки» с отвалами.
Прямой дороги от Захолмья к Сальцеву не было, только через Углегорск, так что пришлось через один КПП в город въехать, а через другой выехать. На улицах было пусто — воскресенье все же, — лишь возле Горсвета, мимо которого пришлось проехать, увидел суету: похоже, что группа приехала с вызова и машины колонной заезжали в ворота. По ходу заскочил на заправку, долил бак под самую пробку. Мало ли как мое путешествие повернется — лучше ко всему готовым быть.
Дорогу на Сальцево успели почистить, снег был укатан, и кузов доджа уже привычно задребезжал на «стиральной доске», оставшейся после гусениц танков. Машин ни передо мной, ни за мной видно не было, пейзаж все так же был скрыт снежными валами, а с неба все сыпал и сыпал мелкий снег, таявший на лобовом стекле. Несколько раз попадались встречные машины, но вообще движение было неактивным. Те, кто в Сальцево повеселиться ехал, еще отсыпаются: дел в воскресенье почти ни у кого нет, так зачем в такую рань выезжать? Это вот мне надо.
У самого поворота на Алексино чуть не налетел на лося, прыжком перемахнувшего через сугроб и выскочившего на дорогу. Испугались мы оба — я дернул руль в сторону: потому как затормозить уже не успевал, так хоть объехать попытаться, — а лось, полуприсев, стартовал с места как гоночная машина, пробив своей бурой мохнатой тушей сугроб на другой стороне дороги, и рванул от меня в поля.
— Ну ты… так и до инфаркта недолго, — сказал я ему вослед.
Дорогу в поселок, в отличие от главной, пока никто не чистил, но полноприводный, высоко сидящий над дорогой додж все так же легко ехал по снегу. Появились первые дома — еще старые избы. Остановившись, я вспомнил вид с неба и примерно прикинул, в каком направлении нужно ехать, чтобы найти нужный дом.
Сразу не угадал — выехал на параллельную улочку, закончившуюся тупиком почти у самого речного берега, но зато понял, где нахожусь, сдал задом и, развернувшись на улочке побольше, попал уже туда, куда и требовалось. Нужный дом узнал сразу, хотя на этот раз никакого красного «жука» во дворе не было. Но он мне и не нужен — даже хорошо, что его нет. А вот переделанный додж с закрытой кабиной стоит.
Я остановил пикап прямо напротив ворот и задумался о том, что делать дальше. Может быть, просто взять да и постучать в ворота? Задать дурацкий вопрос про путь в библиотеку, а потом откланяться? А где гарантия того, что откроет тот, кого я ожидаю увидеть? Не ломиться же мне потом внутрь!
Подумав, решил просто ждать. Бензин в баке есть, печка тепло гонит. Сколько ждать? Ну до тех пор, пока более удачная мысль не осенит. Других вариантов все равно нет, а посмотреть, кто в домике живет, просто жуть как хочется.
Проблема решилась сама собой минут через двадцать. Хлопнула дверь дома, затем распахнулась калитка — и вышедший из нее мужик решительно направился прямо ко мне. Невысокий, сухощавый, с чуть скуластым лицом. В «новодельной» дубленке, распахнутой на груди, шапки нет, ветер шевелит редкие волосы. Правая рука в кармане и явно пистолет сжимает. Правда, доставать его из кармана придется долго. И еще я на что угодно поспорить готов — вышел он из-за того, что машина знакомой показалась. Потому что, увидев меня, он явно опешил. Но все же постучал в стекло, дождался, пока я открою его, покрутив ручку.
— Ты чего здесь? — спросил он негромко, заглядывая в кабину.
— Да так. А ты чего? — задал я максимально идиотский вопрос, стараясь как можно лучше запомнить лицо со всеми приметами: нос чуть набок сбит, на виске небольшой шрам, маленькая родинка у самого угла рта, губы очень тонкие. Глаза светло-карие, в волосах седины нет, хотя возрастом он явно за сорок, даже к пятидесяти, пожалуй.
— Тебе чего надо здесь, а? — В его тоне явно заметна стала угроза, но она меня как-то мало впечатлила.
— Слышь, ты чего от меня хочешь? — продолжил я в том же духе.
— Ты ко мне приехал, нет?
Он явно не знал, как правильно себя вести. Машину он уже точно опознал — я видел, как он и на номер глянул, и как сиденья оглядел: подушка дивана была обита не американским, а уже советским, защитного цвета, брезентом, приметная кабина. А вот я в этой машине, тем более включивший дурака, никак во все стандартные схемы не вписывался.
— А на кой ты мне сдался? — не слишком вежливо поинтересовался я в ответ. — Ездить к тебе еще, — добавил я уже исключительно для собственного удовольствия. — Давай, мужик, будь здоров! — и воткнул первую передачу.
Собеседник мой дернулся слегка, явно собравшись достать из кармана пистолет, но я показал глазами на потолок кабины, где в креплении висел ППШ, и тут же тронул пикап с места, быстро набирая скорость. В зеркало мне хорошо было видно, как мой собеседник остался стоять на улице, явно пытаясь сообразить, что ему по поводу всего этого делать. К какому он пришел выводу, я так и не узнал, потому что на перекрестке я свернул направо и он исчез из поля зрения. А я больше нигде не задерживался до самого Углегорска.

* * *

В Углегорске я зарулил в общежитие научного департамента, где нашел Кирилла. Нашел в просторном вестибюле, где тот играл в дартс с еще двумя мужиками и молодой теткой, похожей на мужика. На подоконнике, выкрашенном белой краской, стояли несколько бутылок с пивом.
— Прицел поправляешь? — спросил я у Кирилла, показав на пивко.
— Ага, вроде как, — заухмылялся он, протягивая руку для приветствия. — Давно не виделись. Кстати, чего тебя на Ферме не видно?
— В командировке пока, — ткнул я пальцем куда-то за окно. — Вот чего спросить хотел: мы с Федькой в следующую пятницу вроде как на оттянуться собираемся. Присоединишься? Чисто мужская компания.
— В следующую пятницу? — озадачился он. — Это… у меня зарплата на той неделе только.
— Да ладно, разберемся, не проблема, — легко развеял я слабое сомнение.
У Кирилла по лицу было видно, что он готов дать себя уговорить без всяких усилий, поэтому я решил много времени ему на раздумья не оставлять:
— Ты во сколько заканчиваешь?
— В пятницу короткий день, в четыре грузимся в «пепелац» — в пять максимум я здесь, — выдал он полный расклад по времени.
— Нормально, — одобрительно сказал я. — Вот в пять и заедем, нормально? В семь уже в Сальцеве будем, к десяти будем в дрова. Годится?
— А то! — совсем оживился Кирилл.
— Ну давай, увидимся тогда.
Так, похоже, что Кирюху я просчитал. У него вечное желание праздника в жизни, но сама эта жизнь дает к тому мало возможностей. Я когда-то сам таким был — тоже все праздника алкал, пока пару раз не обнаружил себя в нехорошей ситуации, когда кто-то подтянул за спьяну данное обещание. А если я все правильно понял, то и создавать такую ситуацию Кирюхе не понадобится: можно будет все проблемы куда меньшей кровью порешать и с меньшими проблемами. Зачем себе карму портить зря? Не стану, пусть пока так побудет.
А Кирюха мне нужен, нужен. Кому чего, но лично в мою мозаику именно он должен принести последний кусочек.
Выбежав из общежития и забравшись в машину, с удовлетворением отметил, что кабина до сих пор не выстыла. Не возникло уже привычного желания выругаться, сжать зубы и отнестись к предстоящей поездке как к некоему обязательному испытанию стойкости. Ладно, хорошо, погнали дальше по списку важных дел.
Додж, скрипнув подвеской и перевалившись через низкий сугробчик, выехал на дорогу, оказавшись в хвосте у большого грузовика с углем, медленно плетущегося узкой длинной улицей, кое-как очищенной от снега. Грузовик дымил, чадил, натужно рычал двигателем и сыпал на дорогу угольной пылью через неплотно прижатый задний борт.
Обогнать его не получалось, но, к счастью, он вскоре свернул в какие-то глухие ворота, за которыми я разглядел котельную и немалые кучи все того же угля. Заодно вспомнилось, что комендант наш, Петр Геннадьевич, рассовал под двери уведомления о том, что собирает плату за уголь для котельной. Не забыть бы, чтобы потом не пенял. Завтра отдадим, после аэродрома, если погода летная. А если нелетная? Ладно, может, еще и сегодня успею.
До Больничного переулка доехал минут за десять, наслаждаясь теплом и продолжая строить всякие фантастические планы по обмену своего «кюбеля» на вот эту вот американскую благодать. На попавшийся навстречу гэбэшный джип с тентом посмотрел с оттенком презрения, видя, как кутаются в нем в тулупы три сидящих в кабине мужика.
Остановившись у знакомой уже общаги, в которой раньше жил Рома, сразу в дверь стучать не стал, а сначала обошел дом вокруг и заглянул во двор через щель между забором и полотном ворот, убедившись, что мой бывший «тазик» стоит, причем изрядно заваленный снегом. Похоже, что, несмотря на разрешение, тутошний комендант на нем так и не ездил, а если и ездил, то неактивно.
Дверь в подъезд открылась до того, как я в нее стукнуть успел. Уже знакомый молодой длинноволосый парень в меховой безрукавке поверх свитера сказал, усмехнувшись:
— Видел, как вы за забор заглядывали. За машиной? — спросил он, пропуская меня в подъезд и направляя в маленькую, сильно натопленную комендантскую.
— Завтра хочу забрать, — подтвердил я его догадку, расстегивая полушубок. — С товарищем заеду, чтобы перегнать. А что, сам не ездил?
— Да мне особо и некуда, я вообще домосед по жизни, так что для меня такая работа, — он обвел взглядом комнатку, — самое то, что надо. Сиди да книги читай.
— Ну и отлично. — Моя рука скользнула во внутренний карман дубленки, вытащив оттуда незапечатанный почтовый конверт, который я протянул парню: — Держи, это вроде как премия за сохранность имущества, если не возражаешь.
— Да? — удивился он, затем заглянул внутрь и присвистнул удивленно: — Это сколько здесь?
— Косарь. Нормально?
— Да ты что, спрашиваешь! Не надо еще какую-нибудь машину поохранять? А то мы запросто — как раз завтра местечко освободится.
— Другие столько не стоят, — засмеялся я.
— А я и за половину посторожу.
— Ладно, завтра обсудим. Ты же здесь весь день?
— И день, и ночь. Иногда отхожу ненадолго, тогда народ ключами своими открывает. Вы во сколько будете?
— Да в начале дня, пожалуй.
— Буду.
— Вот и отлично, — хлопнул я его по плечу. — Давай, до завтра, будь здоров.
Затем додж повез меня в порт, к Ивану. Вновь дорога через весь город, теперь уже проснувшийся и по случаю выходного дня оживленный, если суету возле магазинов и рюмочных можно считать оживлением. А вообще зрелище все равно унылое — все те же обшарпанные стены, облупившаяся штукатурка, невзрачная одежда на пешеходах и все то же постоянное ощущение тоски какой-то, что ли. Даже на пьяниц смотришь с пониманием — соображаешь, что вот им уже легче, мир вроде как чуть украсился. Тьфу, мля, ноги надо отсюда делать. Даже в Захолмье куда лучше: там хоть просто деревня, а тут и вправду отстойник какой-то, пропади он пропадом.
У крыльца хинкальной шла какая-то вялая пьяная драка, несколько мужиков то ли толкались, то ли обнимались, то ли растаскивали дерущихся — точно понять я так и не смог. Потом я свернул к реке, проехав мимо углегорского «Беверли-Хиллз», увидев ряд машин, выстроившихся за высоким решетчатым забором, за которым вальяжно прохаживался «упрод» в тулупе и с автоматом на плече, — явно из караулки, что у ворот, покурить вышел. Да, тут у них тишь да гладь.
У порта было по-воскресному тихо — даже той небольшой зимней суеты, какая здесь видна в будни, не было. Территорию тоже никто не чистил за ненадобностью, так что доджу пришлось демонстрировать «снегопроходческие» качества: насыпало уже хорошо. Стоящий на причале «шевролет» тоже был засыпан снегом, как избушка с новогодней открытки, а вот на палубе и крыше рубки «Вани-комсомольца» снега не было — явно Иван решил с лопатой размяться. И дымок из трубы валил вполне уютный, наводя на мысль о горячем чае, без которого общения с Иваном не бывает.
Но сначала я уверенно направился к Пашкину, разглядев следы у крыльца. И тот был на месте.
Бутылку я заранее приготовил, так что даже по дороге заезжать не пришлось.
— Капитану рейда! — бодро поприветствовал я хозяина кабинета прямо с порога.
— А, Володя, заходи! — явно обрадовался тот, откладывая газету, вставая из-за стола и протягивая руку. — Как оно дела?
— Да нормально, вашими молитвами, — все так же пободрился я, вынимая из сумки бутылку и выставляя на стол. — Не против?
— Не, щас не могу, — неожиданно пошел тот в отказ, но затем сразу разъяснил странные затруднения: — Открытая есть, давай ее добьем.
— А, это с радостью! — вполне искренне обрадовался я, прикинув, что так вполне можно уменьшить дозу, которую все равно придется принять внутрь.
— Это хорошо, а ты садись, садись, — засуетился он гостеприимно, вынимая из заоконного «холодильника» на треть початую бутылку водки и какую-то снедь в кульке. — И водочка есть, холодная, и вот колбаску порежу, и огурчики…
В общем, ассортимент закуски у Пашкина всегда стандартный — под водку так самый оптимальный, наверное. Я расстегнул ремень с кобурой, затем снял дубленку, накинув ее на спинку соседнего стула, прикрыв вроде как стеснительно ее лацканом показавшуюся рукоятку короткого нагана.
Пашкин быстро выставил уже знакомые лафитнички, налил в них действительно холоднющей, даже как-то густо вытекающей из бутылки водки, придвинул развернутую бумагу с закусью.
— Ну давай, Володя, за встречу! — произнес он не слишком оригинальный, но вполне жизненный тост.
— Ага, за встречу! — согласился я, чокнувшись.
Действительно, такая холодная, что даже вкуса не почувствовал, просто бух — и в брюхе тепло. Даже маленький бутерброд прожевал следом не столько закуски ради, сколько порядку для. Ну и чтобы не косеть на голодный желудок: я вообще-то сегодня толком и не жрал. Надо было, конечно, по пути сюда заскочить хоть в ту же хинкальную, но забыл: драка на крыльце тогда отвлекла и с мысли сбила, а потом уже мимо проехал.
Кстати, интересно — почти никогда не видел Пашкина трезвым, но и пьяным тоже никогда. Он всегда такой, как сейчас, — «в кондиции», но не больше. А непривычный человек так сразу и не поймет по его виду, что «капитан рейда» уже причастился, разве унюхает. Редкий тип, к слову, приходилось таких встречать в жизни. Правда, цирроз и к таким подкрадывался, или сердечный приступ, тьфу-тьфу-тьфу, сто лет здоровья Пашкину. Хотя какие к черту сто лет? Тут совсем другие числа в ходу, можно и больше желать, хотя я не знаю, как временные аномалии на потребление такого количества водки накладываются. Цирроз тоже ждет?
— Вопрос имею, — поднял я руку, и Пашкин доброжелательно кивнул, быстро разлив по второй.
— Чего за вопрос?
— Вы Валиева в лицо хорошо помните?
— Да вот как тебя, — даже удивился он такому вопросу.
— А описать можете?
— Ну… такой худощавый, — Пашкин приложил руки к своему лицу, пытаясь продемонстрировать худощавость Валиева. — Моего возраста примерно…
Описал он его действительно подробно, с деталями. И по всему этому описанию, и по всем деталям выходило, что тот мужик в Алексине, что заглядывал ко мне в машину и которому я включал режим идиота, как раз этот самый Валиев и есть.
Так, еще кусочек. Серых ушел, Валиев остался. Валиев в той табличке, что я для себя построил, никак в одну клетку с Серых не попадал: это все схему нарушало. А вот так — уже нет, уже все в своих клеточках. Валиев остался… и, может, даже вообще к точке ухода не ходил — зачем ему надо? Нет, ходил, ходил, потому что только своими глазами можно убеждаться, как оно на самом деле. Хотя стоп! Ящик был закрыт. Если бы Серых уходил и кто-то был бы там, на острове, и смотрел, — голову на отсечение, что не удержался бы тот, проверил. Или нет? Что-то не сходится в этом пункте, ну да и ладно, потом разберусь.
Тогда почему записи Серых так никем и не найдены? Почему они не у Валиева? Чего я не учитываю? Адаптантов? Там их тогда много было: река только от Тьмы защищает. А почему бы и нет, к слову? Например, те согнали… нет, так не получается, опять не сходится… Где-то не сходится, где-то не натягивается этот самый презерватив на этот самый глобус…
А может быть, записи просто у Валиева? Нет, фигня, Валиев у сальцевского олигарха под крылом живет, а тот записи ищет. Хотя ему могли и не сказать. Черт, ум за разум заходит, а они у меня оба слабые, ум и разум, длительного напряжения не выдерживают.
— А чего он тебе? — поинтересовался Пашкин.
— Да по работе все, — туманно ответил я. — Еще по одной? — перевел я разговор со всяких глупостей на важное.
— Ага, давай, чего ждать? — оживился тот.

* * *

Когда вышел от Пашкина, увидел, что «шевролет» исчез, только следы от его широких зубастых колес на снегу остались. Сначала удивился: как это Иван уехал, когда моя машина рядом, — потом сообразил, что машина ни разу не моя и Иван понятия не имел, что я здесь.
Так, сгонять, что ли, заплатить за уголь? Действительно, чего откладывать? Если завтра погода нелетная, то я буду первый, кто начнет настаивать на том, чтобы не ехать в Углегорск. Тем более что у меня планов все больше и больше и работа им только мешает. Мне вообще работать не надо, я думаю, — пусть меня кто-то так кормит, а у меня просто дела всегда будут. Хорошо придумал? Вот и мне нравится.
А еще подумать мне надо, что со всеми этими новыми знаниями делать. Что Валиев имеет общего с Болотовым? И имеет ли вообще — или только с его дочкой связан? Можно, конечно, плюнуть на все хитрые ходы и съездить в Сальцево и с Сергеем побеседовать. Все начистоту он мне, может, и не выложит, однако и отпереться от всего тоже, думаю, не получится: я Валиева своими глазами видел. И есть свидетель, который рассказал, что туда к нему покойный Паша катался. Как-то пояснить все это придется, никуда не денется. Хотя может и просто послать — на самом деле он мне ничем не обязан. Как и я ему.
Тогда каким боком к этому всему Егор с Могилевичем? Или Болотов их просто втемную использует? А почему бы и нет, к слову? Червонцев тоже не сам по себе был в этой жизни: тот же Тенго проговорился как-то, что у Матвея серьезный партнер был в Сальцеве. И сразу вопрос: кто именно? Тенго не расскажет — тайна следствия и все такое, — но можно в принципе это высчитать. А можно и не высчитывая предположить, что это может быть Болотов. Опять же по тому же принципу «почему бы и нет».
Боюсь, что я не учитываю в своей схемке, такой аккуратной, обычных местных интриг. Все эти «олигархи» недоделанные могут ведь бороться не только за проход — у них и других интересов выше башки. Тенго с Шалвой, например, оседлав захолмские лесопилки и прочую деревообработку, плавно вышли на местный строительный рынок, который до этого делили Егор и Червонец. Один с кирпичом, цементом и стеклом, второй — со срубами и всем прочим из дерева. В Сальцеве строятся активно, а вот в Углегорске, откровенно говоря, слабовато, все больше старый жилой фонд используют. Червонец ведь в Захолмье перебрался не совсем добровольно, а вот у Тенго планов громадье. Почему? Что он знает такое, чего не знаю я?
Вообще он до фига знает такого, чего я не знаю. Если точнее сказать, то я вообще ничего не знаю из того, что известно ему. И о чем-то он таком проговорился вчера… что-то было в разговоре, за что я сознанием уцепился, но внимания не обратил, что-то Тенго сказал… ладно, может, позже вспомню.
Пока размышлял, доехал до дома. Хотел сперва остановиться прямо возле подъезда, но потом как-то задумался и делать этого не стал. Не видели меня здесь на этом сером додже — ну так и видеть незачем. Береженого Бог бережет, как известно, так что если есть возможность появиться скрытно — надо ею пользоваться. Просто так, на всякий случай. Тем более что до темноты далеко, мороз несильный, так что можно и пешочком прогуляться.
Припарковался в квартале от дома, да еще и за углом, чтобы машина с улицы видна не была. Автомат запихал под сиденье, после чего выбрался из кабины и потопал к дому, прислушиваясь к скрипу снега под подошвами. Погода, кстати, летной становиться так и не собирается, на этот раз к моей откровенной радости.
Петр Геннадьевич долго не открывал, так что пришлось отпереть подъезд своим ключом и дожидаться его уже в «шлюзе». Затем послышались его грузные шаркающие шаги откуда-то сверху, а затем наш комендант появился на лестнице собственной персоной, как всегда важный, с какой-то папкой под мышкой.
— Геннадьич, добрый день! — поприветствовал я его. — За уголь заплатить забежал.
— За уголь? — переспросил он, снимая с крючка на стене переноску. — За уголь — это правильно. Гляди на свет.
Я честно поглядел на лампу сколько положено, стараясь не моргать, заодно вспомнив, что в Захолмье все эти правила соблюдаются не так строго — тварей Тьмы куда меньше.
— А тебя спрашивали, — сказал комендант, с лязгом отпирая решетку.
— Это кто? — насторожился я.
— Да вот не знаю, два мужика каких-то. Рожи такие бандитские, к слову. Проходи в комендантскую.
— И чего хотели?
— А черт его знает, — пожал тучными плечами Петр Геннадьевич, пропуская меня вперед. — Спросили, когда бываешь, да и все. А я сказал, что понятия не имею, у него… у тебя, в смысле, пусть и спрашивают.
— Вооружены?
— Так не видно, если только пистолеты где-то в карманах… Так, погоди, не отвлекай сейчас, пока деньги считаю, — сказал Геннадьич, быстро пересчитывая чеки. — Ага, порядок, сейчас расписочку…
Ничего больше путного из коменданта выудить не удалось — он даже описать этих двоих не смог, все время сбиваясь на «рожи бандитские». Насколько я понял, у них и шапки были пониже на брови натянуты, и шарфы высоко намотаны, так что похоже, что лица они просто скрывали. Что радует еще меньше, ибо если с добрыми намерениями приходят, то лица обычно скрывать без надобности. Хотя с чего это ко мне с добрыми приходить?
Интересно, у этих, что приходили, доступ к записям комендачей может быть? Если может, то тогда совсем нетрудно вычислить, где мы сейчас находимся. Посмотреть журнал на КПП-2, да и все. Вообще-то мне поторопиться бы надо в таком случае.
Быстро попрощавшись с Геннадьичем, выскочил на улицу, тяжелая подъездная дверь гулко захлопнулась у меня за спиной. Оглядевшись исподтишка, увидел стоящий неподалеку фургончик с надписью «Теплосервис» — эта организация ремонтом и обслуживанием котельных занималась, а возле него двух мужиков в замасленных теплых комбинезонах, куривших папиросы.
Интересно, а что это они на улице курят? Кабина у них двухместная, то есть получается, что некурящих среди них нет, — можно просто ветровички открыть, тогда зачем на холоде топтаться? Странно.
Кстати, а когда я сюда подходил, они там были? Машина вроде бы стояла, как мне кажется, но в общем я не присматривался, могу и ошибиться. А вот если и были, и если это за мной, то они меня точно ждали на «кюбеле», а я — вот как, вообще пешком пришел. Кстати, если ждали «конным», то как раз правильно стоят: я ведь машину теперь всегда во двор загоняю, второй «кюбель» там и стоит. Как раз у ворот, и… что?
Мне надо было в другую сторону, не к воротам, поэтому я просто ускорил шаг, попутно осторожно расстегнув верхнюю пуговицу тулупа — в пришитой изнутри кобуре вместо нагана у меня теперь лежал ТТ. Сунул туда руку, нащупал рукоятку. Сзади звук мотора послышался, машина медленно догоняла меня. Я слышал, как хлопнули двери, как она тронулась с места. За это время ничего, кроме моего появления, на улице не случилось, так что я предпочел предположить, что именно мое появление и было причиной такого оживления.
Правая рука плотно обхватила рукоятку ТТ, затем я чуть вытащил пистолет из кобуры. Надеюсь, что для тех, кто на меня смотрит, это незаметно: мой кольт так и покоится в кобуре на ремне, на виду, и я к нему не притрагиваюсь.
Оглянулся — по фигу уже, заметят или нет, — точно за мной. Пассажир не в кабине, а на подножке стоит и при этом как-то натянуто улыбается. Что, хотят догнать и типа поинтересоваться, как в библиотеку пройти?
Кстати, створка кузова открыта, так и едут. Там кто-то еще? А наверняка.
Слева впереди заборчик низкий, за ним что-то вроде садика замусоренного, потом проход между заборами двух дворов. Если я туда, а они не за мной, то просто плечами пожмут и дальше проедут, удивившись такому моему идиотскому поведению, а вот если за мной, то тогда им вскрываться придется, по полной.
Еще прибавил шагу, а потом рывком перешел на бег. Меня окликнули, мотор фургона заревел громче, но поздно: это современные машины рывком разгоняться умеют, а тутошним грузовикам скорость набрать — это целый процесс. Кто-то крикнул что-то, я даже не расслышал слов. Вот заборчик, мне по задницу примерно, я через него «ножницами» перемахнул, выхватывая пистолет из скрытой кобуры. Обернулся — грузовик тормозил почти прямо напротив меня. Из кузова выскочил какой-то мужик в коротком тулупчике и меховой шапке, с пистолетом в руке. За ним второй.
Я с высокого старта рванул в садик, в сторону постамента с танцующими, взявшимися за руки гипсовыми пионерками, покрашенными облупленной белой краской и выглядящими невыразимо дико среди всей этой серой и мрачной разрухи вокруг. Снега до черта, даже дорожку давно никто не чистил, бежать тяжело и медленно получается, надо колени высоко поднимать. Сразу же запыхался.
Хлопнул выстрел сзади. Не знаю, в меня или предупреждающий, но я резко метнулся в сторону, забежал за постамент, обернувшись и вскинув ТТ, удерживая его двумя руками.
Так и есть, двое бегут следом, оба вооружены, один из них с автоматом. А машины за забором уже не видно — голову на отсечение, что рванули в объезд квартала, на перехват, а эти двое вроде как за загонщиков остались. Кто они могут быть? Да плевать кто, выяснить у них по-приличному уже все равно не получится.
Тот, что с пистолетом, правильно расценил мой маневр, согнулся и резко вправо рванул, неприцельно пальнув пару раз в мою сторону, а вот второй, с автоматом, видать, соображал медленней. Он остановился, вскинув оружие к плечу, и в этом момент точки прицела уже совместились с его силуэтом, и ТТ плюнул в его сторону быстрой «двойкой». Пули ударили в верх груди, повторения не потребовалось: автоматчик свалился как подкошенный, мешком, ткнувшись лицом в снег. С головы скатилась шапка, открыв лысеющий затылок. Еще две «двойки» я пустил в сторону второго, упавшего за сугроб и укрывшегося за двумя садовыми скамейками, сложенными друг на друга.
— Идиот! — заорал я ему. — Если спрятался, то не значит, что ты укрылся!
Две следующие пули пробили доски, кажется, не задев противника, но отчаянно его напугав. Тот подскочил ванькой-встанькой, открыв по мне отчаянную и неточную пальбу из пистолета, я укрылся за постаментом, вместо перезарядки сунув ТТ обратно за пазуху и выдернув кольт из поясной кобуры.
Магазин у противника опустел, я высунулся из-за постамента сбоку, целясь с одной руки, и увидел лишь спину своего недавнего преследователя, бегущего обратно к заборчику. Не знаю, со страху побежал или просто в поисках удобной позиции, потому что здесь, в этом садике, укрыться было негде абсолютно.
Кольт несколько раз несильно дернулся в ладони, хлопая басовито, и выстрела с третьего мне удалось подстрелить убегавшего. Тот заорал, неуклюже перевалился через заборчик, но затем довольно шустро пополз в сторону, надеясь укрыться за углом. Решив ему такого преимущества не давать, я со всех ног дернул следом, продолжая удерживать пистолет в вытянутых руках, даже пару раз стрельнув в белый свет как в копеечку.
Когда я добежал до забора, мой противник уже успел заползти на четвереньках за угол, но теперь укрыться там не получалось. Я просто перегнулся и выпустил в него три оставшихся пули, одна из которых выбила снег рядом с ним, но две попали точно. Его пистолет — черный вальтер — выпал из руки. Я выронил опустевший магазин, воткнул на его место полный и, сбросив затвор с задержки, дослал патрон. А потом перемахнул через забор уже сам, продолжая держать под прицелом раненого.
Пинком отбросив его оружие, я присел рядом, направив ствол кольта ему в лоб:
— Ты кто такой? Говори, убью!
Непохоже было, что он вообще расслышал мои слова. Он смотрел куда-то мимо меня мутными глазами, затем закашлялся, и кровь изо рта фонтаном брызгала ему на грудь. Потом его начало мелко трясти, крови стало больше, она полилась потоком, и через несколько секунд он затих, отвернув лицо к стене.
— Мать твою, — пробормотал я сквозь зубы, затем выглянул из-за угла — со стороны сада пока никто не шел. Подозреваю, что двое в рабочих комбинезонах так и караулили меня у прохода между заборами. Вот так иногда и порадуешься, что ни портативных раций, ни мобильных телефонов в те времена еще не придумали.
Распахнул отвороты полушубка убитого, сунул руку, пачкаясь кровью, во внутренний карман, вытащил оттуда пачку углегорских чеков, скрепленных зажимом, и больше ничего, никаких документов. В боковых карманах тулупа нашелся портсигар и зажигалка, три снаряженных магазина к вальтеру — и опять ничего полезного, такого, что могло бы прояснить, откуда эти люди пришли и зачем.
То, что меня хотели именно увезти, а не убить, было понятно с ходу, иначе бы меня еще тот, стоящий на подножке грузовика, мог бы пристрелить, потому что для автомата, например, это была не дистанция. Однако же они предпочли гнаться. Гэбэшники? Черт, не знаю, но не думаю: те могли бы просто остановить и показать ксиву.
Перевернув труп на бок, охлопал карманы брюк и не нашел там вообще ничего. Второго проверить? Рискованно: придется перелезать через забор — и там я окажусь в положении как раз убитого мной, если противник появится с противоположной стороны. Нет, не годится, не полезу.
Выглянул из-за угла вновь, но пока никого не увидел. И что делать? Ждать? Бежать? Стучаться к Геннадьичу и вызвать с его телефона комендачей? Хотя тех уже наверняка вызвали: тут в каждом доме по коменданту, и все с телефонами.
Ладно, все равно сюда придут, не сбегут же! Не сбегут, не должны. А здесь у меня, по крайней мере, позиция удобная. Если из сада придут — за углом укроюсь, и есть куда смываться, если совсем прижмет, а если покажутся на улице, то тогда тоже в сад могу рвануть, там уже знакомый постамент прикроет. Правда, могут разделиться. И если они с автоматами, например, то могут меня прижать с такого расстояния, на какое мне с моими пистолетами воевать будет плохо. Черт, надо было автомат из машины взять — за каким чертом оставил?
Нет, надо отходить к дому: там меня уже не возьмешь. Оглянулся, вскочил на ноги и со всех ног припустил домой.
Петр Геннадьевич дверь распахнул сразу — похоже, ждал меня.
— Володь, что случилось-то?
В руках он держал немецкий автомат, правда, держал так, словно его боялся.
— Да бандиты какие-то, Геннадьич, — выдал я наиболее логичный ответ, подскакивая к окну комендантской и пытаясь заглянуть как можно дальше вбок, для чего прижался к холодному стеклу лицом. — Комендатуру вызвал?
— Да вызвал уже, как не вызвать! Едут!
— Это хорошо, это хорошо, — закивал я. — Геннадьич, ты машину видел, что у ворот двора стояла?
— Машину? — озадачился тот. — Нет, машину не видел. А что за машина?
— Да все равно в таком-то случае. Фургон «Теплосервиса».
— Нет, фургона не видел, — сокрушенно ответил он, словно и вправду сожалея.
Машина моих преследователей так и не появилась. А вот комендачи подъехали минут через пять — сразу два грузовика «шевроле», в которых кузова заменили на отапливаемые кунги, и принесшийся первым «виллис». И уже тогда я почувствовал себя в безопасности. Место происшествия огородили бечевкой с красными флажками, ходили взад-вперед по следам, ворочали трупы, выворачивая карманы. Молодой и очень серьезный следователь, устроившись в комендантской другого дома, того самого, под стенкой которого лежал убитый, брал у меня показания и заполнял протоколы.
— То есть вы никого из них не знаете и раньше не встречали? — спрашивал он.
— Нет.
— Номер машины вы тоже не запомнили?
— Сначала не видел — там основание забора прикрывает, — а вот когда они уже погнались за мной, было не до номера. «Теплосервиса» фургон, единственное, что могу сказать.
— Понятно, — кивал он, записывая показания в протокол. Закончив, он протянул его мне, показав пальцем на свободное место внизу: — Вот здесь напишите: «С моих слов записано верно, мной прочитано». Дата и подпись.
Я действительно протокол прочитал, но ничего особо зловещего для себя в нем не нашел: как описал все, так следователь и записал.
А вот то, что случилось позже, удивило: появился Милославский, на своем «Олл Карри», в сопровождении двух уже знакомых охранников. Меня он перехватил у подъезда, откуда мы вышли вместе со следователем.
— Давайте без нелепых подозрений, — сказал он с улыбкой вместо приветствия, протягивая руку. — Был у себя, услышал оповещение. Целы, не подстрелили вас?
Сейчас я почему-то ему сразу поверил, хотя недоверие к моему излишне крученому руководителю стало уже для меня «частью пейзажа». Нет, на этот раз это никак не могло быть его инициативой. Скорее это могло быть направлено против него, очень даже запросто.
— Цел, нормально все, — ответил я и добавил: — Повезло — похоже, что лохи попались, вроде уголовников. Стрелять всегда готовы, а вот умения делать это правильно нет. Валерий Львович, есть идеи насчет того, кто это мог быть?
— Нет у меня идей, и это меньше всего нравится, — ответил он с озабоченным видом и прикусил нижнюю губу, что у него, как я заметил, было признаком глубокой озабоченности. — Никаких идей, увы. А так вот что скажу, — вдруг уставился он мне в глаза: — Оставайтесь пока в Захолмье. И оттуда ни ногой. Это мой вам настоятельный совет. Закончим наши с вами дела — напряжение спадет само собой, а вот пока наш проект всем кажется лакомым плодом — все так и будет, как сейчас, через задницу. Оставайтесь там, очень прошу. С женой. Для городских нужд пока ее напарника хватит, курьерскую почту и он довезет, а все остальное… в общем, я позабочусь. Тем более что погода… — Он посмотрел в небо, прищурившись навстречу падающим снежинкам.
Профессор явно ожидал, что я начну спорить, но в данный момент его предложение было как нельзя более кстати: аэродром и квартира становились такими точками, в которых нас подловить проще некуда. Риск слишком уж велик. Но вот гарантировать то, что мы будет находиться в Захолмье безвылазно, я, пожалуй, все же не смогу.
— Хорошо, так и сделаем, — кивнул я. — На Ферму нам ездить, насколько понимаю, пока без надобности?
— Абсолютно, — ответил он с явным облегчением. — Окопайтесь там, вооружитесь, поближе к Тенгизу — и все будет хорошо, гарантирую.
— А когда… гм… «эксперимент» планируем?
— Когда буду знать, как его проводить, — вздохнул Милославский. — А пока не знаю. И у нас всего одна попытка будет. Записи нужны, записи. Я долго думал над тем, ушел Серых или не ушел, и вывод сделал такой: не ушел он. Он погиб. Потому что его метод, даже та часть, которая из него стала мне понятна, не может сработать. Но кое-что он знает… знал, — поправился Милославский. — И вот это его знание может быть тем, чего не хватает мне. Если честно, — он зачем-то снял овчинную кепку, сбил с нее снег, после чего опять надел, — то я, по большому счету, знаю, как надо действовать. Но у меня нет возможности повторить неудавшийся эксперимент, поэтому мне нужно собрать всю информацию… всю доступную, для того чтобы оценить риски. А то нас с вами как тех хомячков, что каплю никотина приняли… Не хочется, если честно.
— Мне тоже, — поддержал я его. — Так я поеду? Комендачи со мной закончили.
— Да, езжайте, разумеется. Может, вам охрану надо до КПП хотя бы?
— Не вижу смысла: сейчас уже точно ничего не случится, они уже накосячили.
— Хорошо. Что-то еще могу сделать?
— Разве что узнать интересно было бы, кто это такие. Реально?
— Если установят личности, то и я узнаю, — ответил Милославский, привычно опустив часть фразы про «но тебе хрен скажу».
— Понял, спасибо. Не гэбэшники, как думаете?
Милославский явно задумался всерьез, перед тем как ответить. Потом все же покачал головой:
— Нет, не думаю. Друзей у вас там нет, но Котовский людей конкретно предупредил, что если кто будет замечен хоть в каких-то действиях против вас — он того с лица земли сотрет. Не станут они так рисковать: все же убитые нарвались не по долгу службы, а на преступной халтуре, на том, чего делать никак нельзя, это уже за рамками. Так что нет, не думаю, не они это.

* * *

Настю я в гостинице не застал — вместо нее обнаружилась записка на кровати, гласящая: «Уехала с Катей. Ищи у Тенго дома».
Отлично, у нее здесь какая-то компания появилась. Все легче удержать будет, потому что когда речь заходит про аэродром и полеты, Настя логику предпочитает игнорировать — такое вот у нее слабое место. А сейчас все становится настолько серьезным и настолько все по-взрослому, что «хочу» и «не могу без» не должны иметь права на существование. Похоже, что ставки резко подскочили, а мы даже до конца не знаем, что за игра здесь идет. Тут, может быть, в «двадцать одно» режутся, а мы все в подкидного норовим.
Ладно, у Тенго так у Тенго, там и поищу. И кстати, если о Тенго говорить… надо бы еще и его навестить на новом месте.
До «нового места» ехать было недалеко — как раз базар по кругу обогнуть. Базар уже закрылся, только в окнах «Зорьки» горел свет и слышны были пьяные голоса, доносившиеся через открытые форточки, — с вентиляцией там было не очень. А вот у крыльца бывшего червонцевского офиса машины стояли, в том числе и уже знакомый большой полноприводный «штайр», сменивший хозяина. Из чего я сделал вывод, что Тенго должен быть на месте.
Приткнув додж в рядок присыпанных снегом машин, я выбрался из кабины, на этот раз прихватив автомат, хоть как раз сейчас он мне бы и не понадобился, — и, поднявшись по недавно расчищенному крыльцу, постучал в дверь. Открылось окошко, а в окошке чья-то подозрительная физиономия, не слишком хорошо побритая.
— Вы к кому? — спросила физиономия.
— К Тенго.
— Пусти, свои, — послышался голос откуда-то сзади.
Я оглянулся и увидел порученца и водителя Тенгиза, поднимавшегося следом. Взойдя на крыльцо, тот начал активно топать ногами, сбивая с сапог налипший снег. Дверь распахнулась:
— Заходите, — отступил в сторону жилистый мужик под два метра ростом, одетый в грубый свитер с горлом. Правая рука его все же лежала поверх кобуры — то ли удобно ему так, то ли все же намек в мой адрес.
— Спасибо. Тенго у себя?
— В приемную пройдите, там секретарь все объяснит, — не слишком логично ответил мужик.
— Как скажешь.
Офис был даже вполне современным с виду, даром что снаружи домишко красотой не впечатлял совсем. Червонец здесь явно собирался сидеть всерьез и долго, под себя делал, а судьба вот так распорядилась. Заигрался. И не то чтобы его карающая длань закона настигла — скорее тут больше на рейдерство похоже, но надо сказать честно: подставился он сам, когда на чистую уголовщину перешел. У такого грех не отобрать.
Интересно, секретарша от него в наследство досталась или Тенго новую взял? Я посмотрел на симпатичную молоденькую брюнетку, сидящую за столом и делающую какие-то пометки в большой амбарной книге.
Кроме меня были еще люди в приемной, двое — явно разведбатовцы, один книгу читает, второй кроссворд в газете разгадывает, — автоматы у стены стоят. Дополнительная безопасность? А к чему, интересно? На меня они посмотрели мельком и вернулись к своим занятиям.
— У себя? — кивнул я на дверь.
— Да, как вас представить?
— Бирюков мое фамилие называется.
Она вроде как затруднилась с решением, потом кивнула и нажала на кнопку самодельного селектора:
— Тенгиз Александрович, к вам Бирюков.
— Приглашай, — послышалось сквозь хрип и треск из черной тарелки громкоговорителя. Качество аудио совсем не поражало.
— Заходите, — повернулась она ко мне.
Дверь в кабинет была пухло обита дерматином, так что оттуда ни звука в приемную не доносилось, но когда я вошел, то удивился многолюдству. В кабинете сидело человек восемь.
— Здравствуйте, — поприветствовал я всех разом чуть удивленно.
— Привет, бери стул, садись, — сказал Тенго, указывая на дальний, свободный край совещательного стола. — Мы уже закончили.
Действительно, ничего путного уже при мне не прозвучало. Так, все начали прощаться, загремели отодвигаемыми стульями, а потом направились к выходу. Пару лиц я узнал — одного комендача и еще одного из разведбата, помню по той совещанке перед нашим выходом в Красношахтинск.
— Как дела? — спросил меня хозяин кабинета, после того как дверь за расходившимися закрылась. — Чаю хочешь? Или чего покрепче? У меня день закончился уже.
— Давай покрепче, для седатива, — подумав, решительно выбрал я.
— А что случилось? — Тенго встал из-за стола и подошел к шкафчику.
— Забрать меня кто-то пытался — еле отстрелялся, — не стал я скрывать.
— Забрать? — озадачился он, вытаскивая бутылку и пару рюмок. — Это кому понадобилось?
— А хрен его знает, просчитать не получается. Думал было на гэбэшников, но меня довольно убедительно разуверили. По рожам убитые просто на братков похожи.
— Так там и убитые есть? — чуть удивился он, расставляя рюмки с бутылкой.
— Есть, куда же без них. Как-то не получается по-другому.
— Ох-хо, — вздохнул он. — Душегубец, блин. Это тебе уже не оглядываться надо, а чтобы голова как волчок вертелась. — Он плеснул в рюмки по половинке, сказал: — Давай за удачу.
Чокнулись, выпили. Оказалась настойка на мяте, что ли, — мне понравилось, в общем. Даже закуски не требует.
— Надо. Думаю пока здесь зависнуть.
— И правильно думаешь, — закивал он. — Оно надежней. Тут левота всякая не шляется, и вообще тут спокойно. Настю видел уже?
— Нет, к тебе сначала зашел. А что?
— Что-что… — Он налил в рюмки еще и сказал: — Давай по второй, пока не началось.
— Не торопимся? — усомнился я.
— Ну вот, началось… — вздохнул он сокрушенно. — Пей давай.
— Как скажешь, начальник. Так что там про Настю? — спросил я, когда вторая доза настойки пролетела по пищеводу.
— Про Настю? — загадочно заухмылялся он. — Я просто хочу указать тебе на твою бесполезность как мужа.
— Я пока не муж, — поправил я его.
— Все равно. Почти муж, так что никакой разницы. Мы ее уговорили здесь остаться. Ты не мог, а у нас десять минут на все уговоры ушло. Тебе уже стыдно?
— Еще как, — кивнул я. — Дом показали, что ли?
— Ты знал, ты знал, — засмеялся Тенго. — Именно. Тяга женщины к достойному семейному гнезду непобедима и может гнуть и ломать сталь.
— То есть понравилось?
— То есть да. А вообще… ты все же лучше не «пока» зависай, а переезжай совсем. Захолмье… так скажем, развиваться будет сильно. Город будущего, так скажем, в масштабах Отстойника.
— С чего бы?
— Ну ты сам посуди — чего хорошего в Углегорске? — Он откинулся в кресле и закинул руки за голову. — Там промзона, так? А в остальном город — не приспособленная к жизни помойка. В общагах живут. Самоубийств знаешь сколько? А почему? Потому что, так скажем, мы в общагах жить отвыкли. И работать за копейки. И вообще от всего этого военного коммунизма, что городская власть установила, тоже отвыкли.
— А какие варианты? — решил я просто подтолкнуть его к продолжению речи.
— Варианты? А вариант один — разумная экономическая политика. Кредиты населению, имеющему работу. Ипотечные, например: других товаров, во что деньги можно всерьез вкладывать, здесь пока нет, но квартирный вопрос… ладно, сам знаешь, что я буду рассказывать! — махнул он рукой. — Леонов с окружением пристроился в «Беверли-Хиллз», у него все хорошо. Люди бы и рады в то же Сальцево сдернуть, но там ведь работа нужна, а Сальцево не безразмерное.
— А с Углегорском что делать?
— Да заново застраивать — все равно там все на ладан дышит. Та же канализация и прочее… ну сколько оно продержится? Вон, на восток голое поле, застраивай прямо поселками, по уму, и никаких тварей заодно там не будет. Но только никому ни хрена не нужно — рынок есть, деньги под это выделить можно легко, но… сам видишь, — развел он руками.
Вот оно как. Один к одному. Тенго на основной строительный ресурс присел, теперь разговоры вот как пошли. Но мне кажется, что это не уровень компетенции Тенго, тут что-то еще…
— Твари из развалин самого Углегорска будут приходить — там отпечаток человечьей ауры на всем, — попытался я развеять эйфорию. — И будут идти к поселкам, как сейчас идут в город из полосы отчуждения.
— Ха! А много их за периметр проходит? Хрен да ни хрена, все атаки совершаются теми, что в городе из подвалов лезут. Так что в поселках проще будет. — И резко переменил тему: — Тебе аэросани когда нужны?
— Сани-то? — задумался я. — Мне бы не только сани… слушай, тут где-то можно достать легководолазное снаряжение? Хотя бы скафандр, или как он тут называется?
— Даже так? — задумался он. — Тут была водноспасательная станция, насколько я помню, и какой-то Осоавиахим. Надо уточнять. Ты под воду собрался?
— Под воду, — подтвердил я его догадку. — А там холодно.
— А мы тебе — печку и водки, как вариант. Годится?
— Как вариант — годится. Но с непривычки в воду сигать как-то страшновато, так что если возможность есть…
— Уточню.
— Да, вот еще что, — перешел я к следующему пункту. — Я Валиева нашел.
— Это какого Валиева? — даже подался вперед Тенго. — Который пропал? Из Управления охраны?
— Того самого.
— Сам видел? — Он даже пальцами забарабанил по столу в нетерпении, ожидая ответа.
— Сам, как вот тебя сейчас. Нужен он тебе?
— Валиев всем нужен, — усмехнулся Тенго. — Не знаю, что там по твоим делам, но вопросов к нему тут очень много. Увезти его оттуда можно? Где это, кстати?
— В Алексине.
— Охрана?
— На первый взгляд никакой, просто прячется там. Если чуть последить и потом приехать внаглую, с вышибанием дверей, то проблем увезти нет. Я так думаю.
— Как ты в деревне проследишь?
— В деревне никак — надо в самом Сальцеве, за определенными людьми. Чтобы осложнений не было.
— А кто его прячет? — насторожился он.
— Болотов, похоже.
— Хм… ну ты глянь… — Тенго откровенно удивился. — А их-то что связывать может?
— Думаю, что как раз «мой вопрос», как-то так, — предположил я. — В какой-то форме.
— Ну да, ну да… Надо сильно думать. И надумавши… Дом покажешь?
— Без проблем.
— Без проблем, говоришь…
Задумался он глубоко, очень. Я даже заопасался, что у него сейчас мозги перегреются, но безосновательно: не перегрелись. Он попыхтел, закусив губу, покачался в кресле, поставив его на две ножки, потом принял решение:
— Завтра. Под утро. Едешь?
— Еду. Ты его куда планируешь? В Углегорск?
— Нет, туда пока нельзя, — покачал он головой. — Сюда привезем, если поймаем. Алексино, Алексино… если быстро смыться, то никто и не хватится. А если предъявлять начнут, то… то он наш, и в розыске вообще-то. Они нас не извещали.
Между Углегорском и Сальцевом было некое соглашение, регулирующее статус беглецов. Если город готов был взять на себя ответственность за беглого из другого города, то он уведомлял администрацию того, что человеку присвоен статус резидента и выдано новое удостоверение личности. И тогда беглец уже считался в качестве добычи труднодоступным. А вот если не извещали, то охотиться на такого можно было свободно. И со слов Тенго выходило, что не извещали. Впрочем, если бы извещали, то Валиев и в розыске бы не числился.
— Сегодня бы неплохо, но утрясти кое-что надо, — добавил он, после чего перевел разговор на другое: — Ну что, дом смотреть поедешь? А?
— Естественно, — поднялся я и потянулся за дубленкой. — Настя у тебя сейчас?
— Или у меня, или у… тебя уже, так правильно, — тоже поднялся он и снял куртку с вешалки. — Пошли.
На выходе он попрощался с секретаршей, а разведбатовцев в приемной уже не было. Думаю, что они с кем-то из посетителей приехали. Высокий мужик в свитере раскочегаривал примус в маленькой кухоньке — видать, на ночное дежурство остается.
— Тенго, не возражаешь, если я доджа придержу немного? — спросил я, когда мы спустились с крыльца. — Поездить надо будет, а так куда незаметней получается.
— Да без проблем, он у меня все равно на посылках катался, так что твой «кюбель» поездит. С утра пришлю кого-то забрать. Годится?
— Вполне.
— Давай за мной следом, — сказал он, забираясь на высокую подножку «штайра».
Уже совсем стемнело, лишь редкие фонари местами освещали улицу — заборы, сугробы вдоль них, темные силуэты домов за заборами. Однако выглядело все вовсе не мрачно — в домах свет горел, где-то голоса были слышны, а где-то и вовсе баян наяривал. Нормальный такой деревенский вечер, никаких депрессивных ассоциаций, по фигу темнота.
Затем потянулись заборы «помоднее», из новых, показался участок Тенго, который мы проехали, потом свернули направо и остановились у других ворот — высоких, новых, из добротной доски. Одна створка была приоткрыта, и с дороги во двор вели следы машины.
— Вот здесь, — крикнул Тенго, выпрыгивая из кабины. — Пошли, посмотришь, они здесь как раз.
«Кюбель» обнаружился сразу за воротами. Участок не был расчищен, дальше машинка протолкаться не смогла, и от нее в сторону дома вели две цепочки следов. Точно, они здесь, обратных следов не видно.
Участок оказался небольшим — соток десять, но вполне, на мой взгляд, достаточным. У меня под Москвой двадцать, так, может, даже и излишек ощущается, когда надо за всем этим следить и газоны стричь. Вместо гаража просто навес, сарайчик имеется, ну и дом… симпатичный. Явно заметно, что архитектор тот же самый, что и для Червонца дом сочинял… теперь для Тенго, получается. Разве что размеры разные — этот раза в два меньше. По чину, так сказать, Червонцев тут все планировал, четко показал, кто главный.
— Тут жил кто-нибудь?
— Собирался, — фыркнул Тенго, поднимаясь на крыльцо и сметая снег с сапог веником, стоявшим у стены. — Начальник ментовки должен был жить, но резко планы поменял — теперь в тюрьме живет.
К моему удивлению, стучать пришлось с помощью самого настоящего дверного молотка, бронзового и добротного, причем виден был явный новодел. Звук получился громким, по двору аж эхо пошло. Потом за дверью послышались шаги, лязгнул засов.
— Явились, — сказала Настя. — Проходите.
Вид у нее был очень довольный, так что я теперь действительно поверил в то, что ее удастся уговорить остаться.
Сам дом, естественно, особой роскошью не поражал — дерево и дерево, просто свежее, покрытое лаком, с видимой фактурой. Мебель тоже проще некуда, но хоть современной формы, удобная, без той печати казенной убогости, которая видна почти на каждом предмете. Один этаж, гостиная, кухня, две спальни. Все. А что еще нужно? Странно все это видеть без телевизора и прочей электроники — в такой дизайн вроде сам просится, — но отсутствие телевизора можно и благом считать, наверное.
А вообще жилье, уже настоящее.
Из кухни вышла Катя с чашкой чаю, подошла к Тенго, и он обнял ее за плечи.
— Видишь? — спросил Тенго, зачем-то топнув по полу. — Мы в такие весь город переселить можем. И это если только Углегорск брать, а при налаженном производстве такие наборы будут везде закупать. Но не надо никому, не надо, понимаешь.

* * *

Ночевали пока в гостинице: в доме не было ничего — ни посуды, ни постельного белья. Но Настя была новым местом воодушевлена так, что ни о чем больше говорить не могла. Она даже мое предупреждение об опасности пропустила мимо ушей, а на сообщение о том, что летать пока не будем, только кивнула.
— Ну ты понимаешь? Настоящий дом, нормальный, не эрзац, — она толкнула меня, лежащего рядом, в плечо, явно не понимая, почему я не прыгаю от восторга.
— Я все понимаю, солнце мое, — обнял я ее. — Все понимаю. Но ты заметила, что финансовая сторона дела пока вообще не обсуждалась? Почему, как думаешь?
— Ну… не знаю, — пожала она плечами. — Ты же ему нужен, верно?
— Нужен, это точно, — я повернулся к ней. — Тенго планирует весь этот городок подмять под себя, ну и под семью, и тех, кто за семьей стоит. Ему нужны будут свои люди, причем такие свои, которые бы не были раньше связаны друг с другом. Та самая система, которую Леонов в масштабе всего Углегорска остановил.
— И это плохо? — удивилась она.
— Нет, само по себе это неплохо. Тенго — мужик нормальный и по-своему порядочный. Но я боюсь того, что мы с этим всем можем влезть сейчас в какие-то такие дела, которые… не знаю, которые нам точно не нужны.
— Например? — Она поднялась на постели, подтянув одеяло повыше.
— Нам Милославский нужен, так? А Милославский строго в противном лагере, если от Тенго глядеть.
— Он же сам тебе сказал здесь скрываться!
— Скрываться — не влезать же в конфликт. — Я вылез из-под одеяла, встал и подошел к столу, где налил себе воды из графина. — У нас и так проблем хватает, не следует самому искать дополнительных.
— Ну… не знаю. — Она вообще села под стенку, завернувшись в одеяло. — Лично мне кажется, что лучше прижаться к какой-то конкретной стороне в такой ситуации. А если вот так, как цветок в проруби плавать, то можно наполучать со всех сторон. А сторона Тенго мне нравится больше по многим причинам. Мне тоже налей, — добавила она, увидев, как я залпом осушил стакан.
— Без проблем, — кивнул я, наполняя его вновь. — Может, ты и права, но для меня… слушай, а ты вообще уверена, что хочешь попытаться? Ну в смысле «уйти»? Может быть, хрен с ним — и тогда уже начнем ориентироваться на местные реалии?
— Мы уже сколько раз говорили про это? — вздохнула она в очередной раз. — Я хочу быть там, по крайней мере. Если я увижу этот самый… «проход», если я его почувствую… вот тогда и решу, хорошо? Не сейчас. Не надо на реалии ориентироваться — ориентируйся на то, что я хочу с тобой отсюда уйти.
— Держи воду, — протянул я ей стакан.

* * *

Погода летной так и не стала на следующий день, так что Настя отказ от полетов перенесла нормально. От мысли ехать в Сальцево и говорить с Сергеем я отказался — решил, что идея Тенго мне подходит больше, тем более что он пообещал дать возможность пообщаться с Валиевым приватно. Сам он с утра погнал по каким-то делам в Углегорск, заодно пообещав поискать гидрокостюм или что-нибудь подобное, а мы, плюнув на все предупреждения, поехали следом за ним — забрать вещи из квартиры и угнать так и стоящий во дворе второй «кюбель». Саму же квартиру пока решили не сдавать — пусть этот адрес так и числится тем, по которому меня следует искать. Так оно спокойней будет.
Тихо приехали в город, поставили пикап поодаль, там, где я его и в прошлый раз оставлял, дошли до дома пешком, быстро собрали все вещи и стащили вниз, забросив их в не слишком просторный салон «кюбеля». Потом завернули на рынок, закупившись всяким нужным в хозяйстве, после чего встретились с Федькой, поджидавшим нас в своем грузовике неподалеку от КПП-2. И тогда уже маленькой дружной колонной двинули в сторону Захолмья. Никто в нас не стрелял, никто на нас не нападал, все прошло тихо и, надеюсь, незаметно.
Потом Настя обустраивалась в доме, а я, купив уже на местном базаре большую фанерную лопату, занимался активной физкультурой, откидывая снег с дорожек и расчищая проезд к навесу, который здесь гараж заменял. Федька время от времени мне помогал, в промежутках бегал в дом к Насте и, похоже, был здорово озабочен.
— Ты чего смурной такой? — не выдержав, поинтересовался я во время передыха.
— Да как тебе сказать… — Федька несколько раз пнул ногой сугроб. — Что-то в общагу теперь как-то того, неохота возвращаться.
— А кто заставляет?
— Опять же как тебе сказать? Скучновато пока в Захолмье. Вся жизнь там, девушки там — что мне здесь делать?
— А ты их сюда вози.
— Если на одну ночь, то потом с утра пораньше ее на работу… — задумчиво протянул он.
— Федь, ничем не могу в такой ситуации помочь, даже советом, — хлопнул я его по плечу. — Но сегодня ночью скучно не будет. Кстати, надо бы выспаться: кататься долго придется.
— Польза от всего этого будет, как думаешь?
— Хрен его знает. Но мы так вообще думали, что Валиев испарился, а тут на тебе. Пусть прояснит… некоторые моменты. Нет?
— Да пусть, хрен с ним, — хмыкнул Федька. — Просто с такими делами и нарваться можно неплохо.
— А мы в масках, и машины другие будут.
Разговор прервала Настя, позвавшая ужинать.
Сбор был назначен на три часа ночи на территории разведбатовской базы. Под фонарем стояли два «студера», один из них с массивными сварными таранами на носу и корме, а возле них собралось человек пятнадцать, вооруженных по максимуму, в закатанных пока подшлемниках, которые должны были превратиться в маски. Одеты все были, к слову, по-разному — не в форме, на руках белые ленты, чтобы своих опознавать. Тенго был уже там, тихо болтал с каким-то незнакомым бойцом средних лет, сложением напоминавшим вставшую на дыбы колоду. Убедившись, что все в сборе, скомандовал построение, потом провел краткий инструктаж:
— Еще раз. Разведку провести не получится — в деревне все всех знают, укрыться негде, — так что весь расчет на скорость и наглость. Входим, нейтрализуем охрану ворот, третье отделение остается там. Обе машины к дому, второе отделение остается с машиной у ворот, контролирует подступы. Первое входит в ворота и в дом. Хоть тараном, хоть взрывчаткой — ориентируемся по месту. Важно: не убивать, если в вас не начали стрелять. На арест нужного человека у нас право есть, но если пострадают местные — беды не оберешься. Входим, вяжем, грузим в машину — и сразу отход, на максимально возможной скорости. Все. Вопросы?
— А если преследование? — спросил кто-то из строя.
— У нас по три пулемета на машину, всего шесть. Если дать под колеса и над головой трассерами — будут гоняться, как думаешь? Еще вопросы? По машинам. Вы двое, — ткнул он пальцем в нашу с Федькой сторону, — давайте со мной в первую.
В кузове грузовика было просторно, а еще там была маленькая печка на жидком топливе, которая неслабо пованивала, но при этом как-то обогревала отсек, так что в нем можно было даже расстегнуться. У заднего борта лежали три завернутых в мешковину немецких МГ-42, те самые, о которых командир только что излагал. Точно, из них так можно дать, что кого хочешь распугаешь.
Я уселся рядом с Тенго, сидящим рядом с водителем, поставил меж колен карабин и вытянул ноги, «разминувшись» ими с ногами сидящего напротив Федьки. Езды два часа как минимум, можно попробовать вздремнуть.
— А что без брони? — спросил Федька.
— Слишком очевидно, а «студеров» в городе полно, — ответил похожий на колоду мужик, который как раз сидел с Федькой рядом.
Машины недолго повиляли по городу, слышен был звук поднимаемого на КПП шлагбаума, а затем так и вовсе почти тишина настала, только мотор впереди глухо урчал — мягкий снег под колесами глушил почти все. Изредка потряхивало, но очень слабо — и машина тяжелая, и дорога как перина сейчас.
— Как думаешь, он там? — спросил Тенго, обернувшись.
— Без понятия. Надеюсь, что я его не спугнул: он меня в глаза никогда не видел, так что опознать не должен. С машиной, правда, хуже — можно вычислить, откуда такая. Он ведь специально к ней вышел, насколько я понял.
— Мог и переехать, — вздохнул Тенго.
— Мог. Или охраной обзавестись. Или еще что. Но если еще раз на разведку ехать, то тогда точно спугнем.
— Спугнем, — согласился он. — Там любой новый человек как вошь на тарелке, сразу всем виден. Ладно, на удачу надеяться будем.
— А за что его вообще ищут?
— А ты знать наверняка хочешь? — усмехнулся Тенго, после чего добавил, понизив голос: — Информации у него много на всех, и разной. Лез куда не надо. Знает некоторых людей, про которых и нам бы знать не помешало. Он такой, как сказать, из очень крученых: где какое дерьмо — там и он, без него не обойдется.
— Понятно.
Разговор не клеился — я был спросонья, Тенго, похоже, тоже. Федька напротив меня и вовсе на массу придавил, вызвав зависть, — мне что-то не спалось. Как-то мысли в голове крутились по поводу того, что я в этом клубке малопонятных отношений начинаю запутываться. Всплывет хоть как-то мое участие в этой экспедиции — Сальцево для меня тоже навсегда отрезанным окажется. В Углегорске проблемы. Тогда придется жить безвылазно в Захолмье, причем уже исключительно чьей-то милостью. Известно чьей. Менять место жительства радикально, если «уйти» не получится? Куда-нибудь совсем вниз по реке, южнее?
Получается как с той собакой в колесе: пищи, но беги. И колесо непонятно куда катится, как бы не прямо в помойку. Много уже всего я поставил на «уход», много, надо было бы стиль жизни чуток потише выбрать, да только сейчас уж чего?
Проехали один КПП в Углегорске, и вскоре за ним второй, без проверки и, понятное дело, досмотра. И так свои, а тут, насколько я понял, на контрольно-пропускных предупредили, чтобы все без задержек происходило. Потом мы опять ехали молча — я даже начал придремывать, несмотря на все беспокойства.
— Подъезжаем, приготовиться! — скомандовал Тенго, и все засуетились, застегиваясь, натягивая на лица маски и приводя оружие в готовность. Сидевший у заднего борта отодвинул полог тента и помигал фонариком, подавая сигнал второй машине, шедшей следом. Оттуда тоже ответили фонариком.
Вскоре машины медленно вписались в поворот, скинув скорость до минимума и выключив фары, чтобы как можно дольше оставаться незамеченными. Впереди были ворота, а у ворот охрана, пусть совсем и небольшая. Тварей здесь почти не бывает, но деревни все же окружают проволокой, и ворота под контролем. Днем они открыты — я ведь тогда с утра заехал, — но ночью наверняка на замке будут.
Затем двигатель «студера» взревел громче, машина начала разгоняться, зажглись фары у тех, кто ехал сзади. Затем был совсем несильный удар с негромким лязгом и треском, я увидел распахнутые створки ворот, мелькнувшие с боков, потом разглядел, как из кузова второго «студебеккера» выпрыгнули четверо и бросились к караулке. Наша машина сдала задом, таран врезался в деревянную дверь, выбив ее, и эти четверо метнулись внутрь.
Стрельбы не было, только крики, которыми разведбатовцы пугали сонных сторожей. Ну да, зима, бандитов нет, можно дрыхнуть. Они даже бревно шлагбаума не опустили, а так бы пришлось вместо лихого вышибания ворот сначала его поднимать.
— Давай в кабину, показывай! — скомандовал Тенго.
Я выскочил из кузова, обежал воняющую бензином машину сбоку, вскарабкался в кабину. Я еще и сесть не успел, как водитель дернул «студер» с места.
— До того столба — и сразу влево, — взялся я показывать. — Затем второй поворот налево — и до конца, до самой реки.
— Темно, не разглядим реку ни хрена.
— Я там покажу, — заверил я его.
— Ну-ну, — ответил он как-то без особого воодушевления.
Как бы то ни было, но место я нашел сразу. На подъезде опять погасли фары, а скорость и до этого была сброшена. Подкатили тихо, хоть и не совсем уж неслышно. Я ожидал того, что ворота будут таранить, но вместо этого двое бойцов, откинув тент сбоку, прямо из кузова махнули на забор, а прямо оттуда во двор. Следом еще двое, и еще. Нам, к счастью, по плану воевать не полагалось, тем более что Тенго чувствовал себя на этот счет малость некомфортно после того случая с Пашей, когда они упустили его в гостинице и в результате по темным дворам гонялся за ним один я. Последняя двойка распахнула ворота и рванула за своими к дому, растворившись в темноте.
Собак тут, к счастью, не было, если не считать таковыми «гончих» у адаптантов, так что поднять шум и лай было некому. Отчасти еще и поэтому здесь стали деревни огораживать и закрывать воротами: без собак вроде как традиционная человеческая первая линия защиты исчезла.
Я выбрался на подножку, вглядываясь в темноту, — туда, куда ушли бойцы. Тенго смотрел из кузова, явно нервничая. Затем послышался взрыв, чуть синеватая, как мне показалось, вспышка разогнала на секунду темноту. Что-то с грохотом обрушилось — похоже, что дверь, — потом замельтешили лучи фонарей в окнах. Кто-то приглушенно заорал, стукнула короткая очередь.
— Блин, что там? — заметно начал нервничать Тенго. — Ладно, пошли!
Не выдержал. Ну и правильно. Мы втроем — он, я и Федька — понеслись к дому, держа оружие наготове. На крыльце нас встретил «человек-колода», настороженно оглядывавшийся по сторонам.
— Что за стрельба? — сразу спросил его Тенго.
— Был там один, шустрый, успел за ствол схватиться. Нет, не Валиев, — покачал он головой, — Валиева взяли, пакуют.
— Тогда труп тоже забираем, — скомандовал Тенго.
— Понятное дело. Все, уходим!
В доме напротив зажегся свет, где-то неподалеку хлопнула дверь — люди стали просыпаться. Из дома вытащили кое-как одетого мужика со связанными руками и мешком на голове, следом тащили труп какого-то голого по пояс мужика с залитой кровью простреленной грудью. Все бегом рванули к грузовикам. Закинули тело, следом затащили арестованного. «Человек-колода» на этот раз сел рядом с водителем, а все остальные полезли в кузов. Машина сразу тронулась, за ней следом вторая. Кругом проскочив по улицам Алексино, наша маленькая колонна выехала к воротам, где во вторую машину заскочили семеро, а вскоре из кабины помигали фонариком, обозначая, что все прошло по плану. Сторожей связали, но не сильно: скоро должны распутаться. Сделали специально для того, чтобы они вслед машинам не смогли из «дегтяря» ударить. Затем зажглись фары, а вскоре оба «студебеккера» выехали с проселка на главную дорогу и свернули к Углегорску. Теперь если только навстречу кто-то неправильный попадется, а вот с преследованием уже не получится — что полегче из пулеметов спугнем, а броня просто по скорости тягаться не сможет.

* * *

Отоспаться так и не удалось — даже в грузовике на обратном пути не вздремнул. А так… пока доехали, пока добрался до дома, пока то, пока се… В общем, пора уже было везти очередную смену на точку. В общем, я только побрился и умылся, чтобы бодрости себе прибавить, после чего мы втроем — Настя, Федька и я — загрузились в «блиц» и поехали к ангару со снегоходами. Ивана сегодня не было — у него дела на Ферме были, а его за рулем третьей машины подменила Настя: все равно полеты на неопределенное время закончились.
Пока расчехляли и заводили свою технику, подъехали «упроды» — те самые, которых мы на прошлой неделе с точки забирали. Ну да, всего две смены, секретность и все такое. Опять тот же самый «штайр», груз в мешках, который мы быстро распределили по саням-прицепам, уже все привычно и знакомо.
Пока грузились, зевал так, что боялся за свою нижнюю челюсть — как бы не вывихнуть, но когда все расселись по машинам и мы поехали — проморгался как-то, сошел сон. Погода была не слишком холодной, снег был плотным и тяжелым, снегоходы по нему катили как по дороге, без всякого напряжения — не поездка, а чистое удовольствие. Разве что ориентироваться было трудновато: снег вновь повалил густо, хлопьями, закрывая пейзаж.
Парень, сидевший у меня за спиной, был молчаливым, только время от времени что-то насвистывал, так что думать мне никто не мешал. А дорога всегда к размышлениям располагает.
Два дела у меня осталось основных — Кирюха и поездка к Тьме. Если я все верно рассчитал, то смогу подтвердить самому себе свою же теорию о том, почему все случилось так, как случилось, почему люди поступали так, как они поступали, и что делать мне, когда настанет время это делать. Я вообще-то это уже и так знаю, но хочется все же подтверждения — хотя бы для того, чтобы, делая, не оставлять места для теории о том, что ты сейчас совершенно непоправимо косячишь. Уверенность нужна, настоящая уверенность.
«Точку» сначала обнаружил по запаху — дымком тянуло, эдак приятно, по-домашнему как-то. Потом уже сквозь густой снегопад проступили очертания сруба, столбиков проволочного забора, ну и моего сарайчика чуть поодаль.
Нас услышали: оба бойца из нынешней смены вышли из сруба, один из них направился к воротам, пропуская нас. Я обратил внимание на то, что по территории везде прочищены и чуть ли не утрамбованы проходы, — видать, бойцы сами себе занятие искали.
Нас накормили лосятиной, и я заподозрил, что подстрелили как раз того зверя, что мы во время полета заметили. Жалко, конечно, но что делать, зато салат из кубиков этой самой лосятины вперемешку с луком и солеными огурцами получился очень даже ничего.
— Варить разве что задолбались, — пояснил худой темноволосый парень — тот, что в прошлый раз со мной ехал. — Часов шесть на малом огне, а на этой печке сделать малый огонь… — Он хмыкнул, покосившись на простенькую дровяную печку. — Но нормально получилось, даже шашлык жарили.
— Ага, отлично, — подтвердил Федька, стоя наворачивавший салат из большой миски. — Водочки бы еще под нее…
— Не, водки нет, и даже если бы была, то не сознались бы: запрет полный, — усмехнулся темноволосый.
— Да, мне надо в сарайчик заглянуть, — обратился я ко всем разом.
— Не-не-не-не! — сразу же запротестовал крепкий рыжий парень из новой смены. — Туда даже близко нельзя, приказ Милославского! Ни ногой!
Они туда и не ходили, это я видел. Веревочный заборчик вокруг на месте — и ни единого следа в ту сторону, даже сугроб, ограничивающий тропинку, был целым и ничем не порушенным.
— Это вам нельзя, и Милославскому нельзя, а мне можно, — сказал я, запахивая полушубок. — Даже нужно. Это моя дыра — я через нее провалился и кое-что там забыл. А вот вам точно не надо: на вас это место не настроено. — И вышел из сруба.
Выбежали за мной трое из четверых, но, как я и полагал, оттаскивать меня не стали. Что-то знали, что-то подозревали, ну и растерялись малость. Рыжий лишь сказал:
— Нам рапорт придется составить!
— Все верно, — кивнул я ему. — Обязательно. Я и сам профессору скажу. Я сейчас…
Перебрался через веревку и, увязая чуть не по пояс в снегу, кое-как протолкался к сарайчику, заглянул внутрь.
Точно, чувствую я здесь что-то. Словно веревка привязана к душе и что-то за эту веревку аккуратно так тянет. Это мое место, точно, никаких сомнений. Не обойтись здесь без меня.
— Долго там еще? — с беспокойством крикнул рыжий.
— Иду уже!
Зашел внутрь, протянул руку к швеллеру над головой — точно, вот она, отвертка моя. Взял, перекинул в левую руку, а правую быстро сунул за пазуху, вытащил оттуда увесистый металлический предмет и сунул на место отвертки, стоймя, почувствовав, как прихватился к стенке сарая магнит, выдранный из громкоговорителя. Все, можно идти.
— Это что? — уставился рыжий на отвертку, когда я проделал по сугробу весь путь от сарая до дорожки.
— Отвертка крестовая, — пояснил я, повертев ей у него перед носом. — Тут таких нет и не будет. Я сюда с набором инструмента провалился, но вот эту здесь забыл, — добавил я для окончательного формирования картины у него в голове.
— Ничего там не нарушил? — спросил он, на всякий случай, похоже.
— Я ничего не могу нарушить. А вот вы не лазьте. Это Милославский верно сказал. И в рапорте отметь. Ладно, давайте обратно грузиться, а то что-то так сыпать начинает, что скоро на пять метров видно не будет. А так хоть по своим следам обратно выйдем.

* * *

К Валиеву Тенго меня не пускал. Не наотрез, а мотивируя как-то загадочно:
— Успеешь, подожди, у тебя же не горит. Пока его по другим делам крутят — не лезь в собачью свадьбу. Можно будет — сам тебя позову: ты же знаешь, что у меня в твоих делах тоже интерес есть.
— Когда?
— Скоро. Сам поймешь. Увидишь, — отвечал он категоричными рублеными фразами.
— Ладно. А с гидрокостюмом что?
— Нашел я тебе гидрокостюм, — загордился он. — Гидрокомбинезон называется. А вот дыхательного аппарата нет, надо искать.
— Простенький дыхательный у нас есть, по нашим задачам хватит! — обрадовался я. — Мне бы просто в воду в теплом чем-то лезть, остальное нормально.
— Так, да? Тогда… — Тенго задумался. — Тогда можем в понедельник.
— Ты тоже поедешь?
— А ты как думал? — удивился он вопросу, после чего «включил акцент»: — Мне интересно, да? Да и не даст никто технику просто так, без меня не обойдешься. Слушай, когда в гости позовешь?
— Да хоть щас приходи, — удивился я вопросу. — Или давай я в субботу ребрышки зажарю — мне как раз мангал доделать должны.
— О, обживаешься! — засмеялся он. — Как Настя?
А Настя отлично, на самом деле. Появление дома, пусть пока и с неопределенным статусом, всколыхнуло в ней некие ранее неизведанные ментальные уровни. В ней неожиданно проснулась прилежная домохозяйка, которая неустанно драила этот самый дом, которая отчаянно пыталась наполнить его какими-то вещами, создающими ту самую житейскую ауру, которая и делает жилье домом. Я было хотел намекнуть ей на то, что это может оказаться очень временным местом и, может быть, нет смысла вкладывать столько сил и денег в его оборудование, но потом говорить этого все же не стал — сообразил, что это ее способ бороться с нервным ожиданием. Ожиданием того, что приближается, того момента, когда действительно придется решать. И хорошо, если только решать.
Я же помогал Тенго с лесопилкой, вспомнив весь свой опыт управленца: взялся руководить строительством еще одной гостиницы, скорее даже некоего дома отдыха — в общем, нашел себя в труде. И попутно оборудовал неплохое стрельбище за базой разведбата — при его содействии, разумеется, — где каждый день подолгу стрелял из кольта и ТТ, а заодно и из автомата с карабином, дырявя картонные силуэтные мишени. В общем, как-то вжился в городскую жизнь, причем довольно неплохо.
В пятницу с утра был скандал. Нет, Настя была полностью в курсе моих планов в отношении Кирилла, но мысль о том, что мы с Федькой и этим самым Кириллом уедем пьянствовать до завтра, приводила ее в бешенство.
— Почему в Углегорске? Почему не здесь? Можно его домой пригласить.
— И когда он напьется и начнет скандалить — здесь его и успокаивать? Не надо никого сюда, это дом, а Кирюха — это работа. Причем неприятная ее часть, как оказалось.
Тут я душой не кривил: людей, имеющих привычку спьяну безобразничать, я вообще от себя подальше держать всегда старался, исходя из того, что то, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, то есть полагая, что как раз подшофе истинная личность и проглядывает.
— Можете в «Золотой роще» напьяниться, я с вами посижу, — сразу предложила она очень предсказуемый вариант.
— Не надо с нами сидеть — он тебя стесняется, а я его на служебное преступление подталкивать буду.
— А ночевать там обязательно?
— Нет. Лучше пьяными ночью оттуда уехать. Исключительно с целью поискать приключений, а то так их мало.
— Ты не ерничай, я серьезно разговариваю!
— Блин, я у Шалвы в гостинице заночую, у тебя там, считай, сплошная агентура, что ты беспокоишься?
— Это тебя тут как-то убить пытались или нет? И увезти?
Поругались, в общем, но не без результата. Она меня уломала. Подумал — и действительно решил перенести действо в Захолмье. Причем не сразу: вспомнилось мне кое-что из рассказанного Федькой. Продолжая отбрехиваться, оделся и уехал на додже Федьку забирать из гостиницы.
— Как давить его будем? Сразу по полной? — поинтересовался Федька, устраиваясь на сиденье рядом.
— Нет, попробуем вообще не давить. Точнее, будем давить не на него, а на низменные чувства. — Машина тронулась с места, я активно закрутил большой руль, сдавая задом со стоянки. — На алчность и все такое.
— Во, наконец-то у тебя шарабан нормальный, — сказал Федька, постучав по плоской металлической панели перед собой. — Да, насчет алчности — а насколько это надежно?
— Ну а что тут может быть ненадежно? — Остановив машину, воткнул первую передачу, тронулся с места. — Главное, чтобы он согласился. Он нам информацию — мы ему «тазик». Нет информации — нет «тазика», ходи пешком. Тогда можно переходить на следующий этап воздействия. Но думаю, что все сработает, Кирюха до кайфа и удовольствий жадный, поведется сразу. Я таких в жизни много встречал, чаще всего во всяких офисах.
— А если нас же потом заложит?
— С чего это? — хмыкнул я. — Он тогда и себя заложит. Причем последствия будут разные — для нас узнать содержание секретных документов не преступление, мы обязательств в них не заглядывать не давали, а вот Кирюхе внедрят в тело по полной, по самый эдельвейс, до детского голоса.
— Ну ладно, как скажешь.
— Ты мне вот что скажи, — вспомнил я. — Твой друг в Сутееве свою лавочку не прикрыл?
— Это Мишка, что ли?
— А ты мне его не представлял, — напомнил я. — Ну тот, у которого там всякие бани и рыбалки с охотами.
— Нет, а чего ему-то прикрывать? — удивился Федька. — К нему закатиться хочешь, что ли?
— Для разгона. В Сальцево боюсь пока соваться, откровенно говоря — мало ли, после нашей поездочки в Алексино, — в Углегорске тоже рисков хватает. А нам бы еще и по душам поговорить.
— А потом?
— А в Захолмье, в «Золотую рощу». Своя территория, все такое.
— Настька хвоста накрутила? — выдвинул Федька довольно правдивую теорию.
— Отчасти. Приключений слишком много было в последние дни. И Кирюха у нас хлопец проблемный.
— Да можно в принципе, — задумался Федька. — Давай вот чего… давай туда прямо по дороге заедем и договоримся. Ну и баньку он тогда затопит, фиг ли ждать? — и сделал попытку закурить.
Безуспешную. Закурил он только тогда, когда мы стучали в дверь огромного деревянного дома, выстроенного на окраине заваленного снегом села. Дверь открылась, в проеме показался рослый бородатый мужик в накинутом на майку полушубке и обрезанных валенках.
— Ха, Федька! — удивился он и даже пальцем ткнул в грудь моему товарищу. — Чего приперся?
— Ты гостей еще принимаешь?
— Тебя, что ли? — удивился тот, после чего протянул мне руку и представился: — Михаил.
— Владимир. Бирюков.
— Меня, Мишань, — кивнул Федька. — С Вовчиком вот, — кивок в мою сторону, — и еще один молодой охламон будет. Но мы так, в баньку бы и водочки, например. Со всем полагающимся.
— У тебя что за «полагающееся»? — уточнил Михаил.
Федька с сомнением посмотрел на меня, почесал в затылке, вынудив меня самого сказать вслух:
— Не препятствую, просто я пас, — после чего я поднял открытые ладони в жесте защиты и полного отрицания. Но сам при этом подумал, что для полного уплющивания Кирилла это как раз может сработать.
— Ты цены знаешь? — посмотрел Мишаня на Федьку с оттенком сомнения.
— Эстэствэнно, — изобразил аристократическое презрение Федька.
— Так сколько надо?
— Двух. Только получше, ага? Нормальных таких, хороших.
— Часа через два, не раньше, — сказал хозяин.
— Да мы раньше и не приедем.
— Тогда топить сейчас начну. И стол соображу.
— Отлично!
Всю дорогу до Углегорска Федька был оживлен и, явно забыв о важной цели нашей миссии и просто готовясь к банальной попойке с девками, отчаянно хвалил достоинства Мишаниной бани.
— Прикинь, к нему туда все ездят — Леонов, Мокроусов, Беленко, понял? Но по выходным, ясный хрен, ездят, в выходные ты туда не попадешь. А в будни можно, в будни нормуль, понял? «Сандуны» углегорские рядом даже не стояли, тут банька — мля, тут супербаня. А сейчас вообще прорубь, сугроб, пивко ледяное — то, что надо.
— А ты себе что-нибудь радостное на винт не намотаешь? — уточнил я на всякий случай. — Насколько я понимаю, тут что с самим лечением, что со средствами предохранения… как бы не очень, верно?
— Средства есть, качество и вправду того… толстые они, — вздохнул Федька. — Ты это… если на ту сторону уйдешь, оттуда нормальных подкинуть не сможешь?
— Думаешь, что за мной проход останется? — засмеялся я над такой Федькиной практичностью.
— Ну, кто знает… — ответил он рассудительно. — А вдруг?
— Федька, обещаю: если проход останется, буду в него каждый месяц по ящику презервативов закидывать. И чем там триппер лечат?
— Блин, я бы тебе тогда тут памятник поставил, — сказал Федька мечтательно. — Половину ящика сам бы пользовал — со второй половины озолотился бы.
— Так в месяц же, — напомнил я. — Не многовато будет? Сотрешься начисто.
— Не, нормально, я тогда с такими резинками тут первый парень на деревне буду.
— Ну-ну.
Додж лихо катил по недавно прочищенной дороге, негромко рыча мотором и погромыхивая задним бортом кузова. Надо будет там резинки какие-то проложить, что ли… про презервативы заговорили, и вспомнилось.
Мы приехали рановато, но и Кирилл появился чуть раньше, чем договорились, — весь из себя возбужденный и радостный.
— Ну что, Кирюха, готов к увлекательному забегу в ширину? — приобнял его за плечо Федька.
— К такому я всегда готов, как юный пионер, — решительно ответил тот.
— Ну и прекрасно, грузимся.
Кабина в додже трехместная, так что втиснулись легко. По пути на заправку завернули: стрелка уровня топлива болталась у красной черты. Додж по сравнению с «кюбелем» жрет куда интенсивней — нет в мире абсолютного совершенства. Но все равно больше нравится. Потом уже направились к КПП.
— Федь, самим покупать туда ничего не надо? — уточнил я на всякий случай, когда ехали мимо магазинов на Советской.
— Не, у Мишани все есть. Хошь те пиво, хошь те водка, хошь те винцо и настойки всякие. У него же клиентура — для них запасается. К тому же платят ему так, что за такие бабки и побегать можно. И грузовичок «шевроле» выделили.
— А куда едем-то? — заинтересовался Кирилл.
— На природу, с баней и этуалями, — объяснил ему Федька, после чего строго спросил: — Возражения будут?
— Возражения? Да ты че! — захохотал тот.
Нормально, клиент поплыл, похоже. Договоримся. Я сунул руку в нагрудный карман дубленки, достал оттуда заранее отложенную пачку чеков, протянул Кириллу:
— Держи. У нас потом еще культурная программа, так чтобы ты себя нормально чувствовал. Годится?
— Ну, — кивнул Кирилл и деньги взял легко, как рыба наживку.

* * *

Насчет исключительного качества «бани у Мишани» Федька не обманул. Парилка была просторной и просто великолепной, с мостков можно было на выбор сигануть как в сугроб, так и в прорубь, а предбанник был с хорошую гостиную — с длинным столом, с широкими лавками, на стенах шкуры — весь требуемый антураж. Легко представляется, как здесь отцы города резвятся.
Стол тоже был хоть куда — полный набор со специализацией «под водочку». Тут и грибки соленые с маринованными, и огурчики с помидорчиками, и всякие копчености. От горячего мы отказались: тут одними закусками брюхо набьешь под пробку, так что смысла нет.
Федька с Кириллом пили водку, причем, на мой взгляд, излишне налегая, а я же официально придерживался «клюковки», при этом беззастенчиво подменяя ее время от времени клюквенным морсом. Мне и машину потом вести, и вообще соображать надо, я здесь все же по делу. Если о развлечениях говорить, то я бы лучше с Настей в «Сандуны» поехал, мне так как-то веселее.
Кирилл мои надежды оправдывал на все сто. После того как расселись в предбаннике и приняли «по чуть-чуть», ему резко захорошело. Он стал говорлив, навязчив, развязен, шумен. Через час примерно после того как мы засели за стол, не забывая париться, привезли «этуалей». Одну я узнал сразу — это оказалась Пилипчук Галина Антоновна, та самая «Галя с Москвы», что вместе со мной была на инструктаже у Милославского, когда провалилась в Отстойник. Второй была круглолицая и малость дебелая, хотя и симпатичная девка, представившаяся как Оля. При их появлении Кирилл что-то совсем начал поводья рвать, много гикал и кричал, так что его даже разок пришлось успокоить кратким устным внушением, чтобы меру знал.
«Галя с Москвы» меня, к удивлению моему, узнала и все время норовила пообщаться за жизнь — видать, чувство общности в проблемах располагало ее к доверительности в беседе. Я узнал о том, что она успела «поработать» в Сальцеве, но не сошлась в характерах с хозяевами борделя «Грезы», после чего откочевала обратно в Углегорск и как-то сразу пристроилась трудиться при вот этой вот… как это назвать? Базе отдыха, наверное, ублажая все тех же отцов города и нечастых случайных посетителей вроде нас. На жизнь не жаловалась — считала, что повезло. Попутно похвасталась, что не раз была «близко знакома» с Милославским, который тот еще живчик, оказывается, и здесь бывает чуть ли не каждые выходные. И если его компаньоны еще и охоте время уделить любят, то профессор на такие мелочи не отвлекается и охотится только на женский пол.
Ну ты скажи, а я бы про него и не подумал.
Кирилл же разошелся совсем не на шутку — гонялся за девами в непотребном виде, танцевал, все время искал их близости и все время ее находил, удаляясь в покои, под конец я уже всерьез начал опасаться того, что порядок придется наводить посредством оплеух и вся моя тонкая комбинация по склонению носителя секретной информации на нашу сторону может закончиться провалом. Исключительно по причине моих натянутых нервов. К тому же он пьян был как свинья.
В общем, под конец веселья я выпроводил дев, а Кирилла вновь погнал в парилку, затем в сугроб и опять в парилку, чтобы привести его в более или менее потребный вид. Мне еще с ним надо не только разговаривать и договариваться, но и делать это так, чтобы он потом не забыл.
Посидели, попили чайку. Кирилл попробовал впасть в мрачно-скандальное настроение из-за того, что у него забрали девиц, но мы его уверили, что банкет еще не закончен, — просто мы в другое место собираемся. Это его вдохновило.
— Поехали, Кирюха! — сказал я ему, когда он, на мой взгляд, пришел в достаточно протрезвелое состояние. — Нас ждут великие дела.
— Поехали, — пьяно кивнул он. — Дела я люблю.
— Мы все их любим, — добавил Федька, тоже трезвостью не блиставший.
Пока выбирались на улицу, мои спутники запели. И нет чтобы что-то путевое, вроде «Стеньки Разина», что под водку прилично, а «Миллион алых роз» — не знаю даже, как это и вспомнили. Мишаня, провожая нас, вздохнул тяжко, принял от меня причитающуюся денежную сумму, подобающую долю которой я стряс с Федьки, потому как «этуали» были его идеей, а я с Кирюхой хотел еще в бане побеседовать, да вот не сложилось. Ну а потом мы поехали.
В дороге они тоже пели, идиотически ржали, Кирилл все время рвался побибикать, а один раз даже попытался перехватить руль, в результате чего получил от меня очень чувствительно под ребра и, кажется, даже не понял, что это с ним случилось.
— Свою машину заимеешь — и бибикай, и рули, — сказал я наставительно, закидывая очередную наживку.
— С чего это я ее поимею? — вздохнул Кирюха. — Ты мою зарплату знаешь?
— Все решаемо в этой жизни, — немного туманно ответил я, отметив, что, судя по выражению лица, фраза ему запомнилась.
В Захолмье мы сразу подъехали к «Золотой роще», где я отправил Федьку с Кириллом занимать столик и делать заказ, а сам снял для нашего «гостя» номер на ночь, а потом быстро метнулся домой проинформировать Настю о том, что я уже в городе и можно не волноваться.
— А были где?
— В Сутееве, в бане у Федькиного кореша, — не стал я вдаваться во все подробности.
— А теперь?
— «Золотая роща» до упора, пока Кирьян совсем не поляжет.
— Польза-то хоть есть какая? — скептически сложив губы, поинтересовалась Настя.
— Вроде бы есть. Дальше видно будет. Ладно, я пошел, трезвым не жди.
— А ты вроде как не очень пьяный, — присмотрелась она ко мне оценивающе.
— Я же за рулем и все такое, сдерживался. Сейчас будет хуже.
— Спасибо за честность, — усмехнулась она. — В другой комнате будешь спать — мне твой храп всю ночь слушать не хочется.
В ресторане Федька с Кириллом не терялись — заняли столик у окна, назаказывали всего от души, и когда я подошел и прислушался, то узнал, что Кирилл пристает к официантке с требованием «решить женский вопрос».
— Тише, тише, — присел я рядом. — Не шали, тут все под крышей. Надоешь девочке — и подъедут мальчики, которые тебя до утра в холодную упакуют и проведут массаж почек. Не надо так нарываться.
— Да? — озадачился Кирилл. — А тут вообще как… вопрос решить реально?
— Не интересовался, но выясню. Позже. Есть у кого уточнить. Лады?
— Не вопрос.
Вообще-то ничего уточнять я не собирался, потому что я был уверен в том, что после того как мы уговорим ту бутылку, которая стоит на столе, женского общества Кириллу уже не потребуется. В крайнем случае можно в него еще сколько-то водки влить, чтобы уже наверняка.
Потом застолье пошло как-то спокойно. Настроение у Кирилла сменилось: ему нравилось сидеть, болтать и пить. В таком состоянии он оказался неожиданно интересным собеседником, даром что пьяный, — много рассказывал анекдотов, в общем, нормально сидели. Потом разговор как-то плавно вернулся к заброшенной наживке:
— Слушай, Вов, а что ты там про машину намекал? — спросил он.
— Есть машина. Свободная, так сказать. Сам на ней ездил… а ты видел, наверное.
— Амфибия немецкая, что ли? — оживился он.
— Она.
— Класс! Мне бы такую.
— Отдаю.
— Почем? — посмотрел он на меня с иронией.
— Сказал же, что отдаю, а не продаю. Безвозмездно, то есть даром, — процитировал я Сову из сказки.
— Кому?
— Тебе.
Федька при этом почему-то хихикнул.
— А сделать что надо?
Я достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул. В нем обнаружилась тысяча углегорскими чеками и тысяча сальцевскими купонами.
— Это тоже тебе, аванс, — подвинул я к нему деньги. — Если договоримся.
— О чем? — чуть заосторожничал он.
— Ты уже допуск получил?
Кирилл вроде как даже протрезвел малость. Помолчал немного, облизнул губы, потом вдруг решительно замахнул полрюмки водки и сказал:
— Получил.
— Тогда вот тебе бумажка, — придвинул я по столу лист, в который были завернуты деньги. — Здесь фамилии вразброс с теми данными, что я сумел собрать. Видишь? — Я провел пальцем по строчкам: — Вот это сестры — Алевтина Скляр и Елена Скляр, Андреевны, годы рождения… это наш профессор… это я, видишь? Валиев Айвар Равилевич. Этот из Сальцева, но на всякий случай — Болотов Пал Палыч, это его дочь, Наталья… это Егоров Иван Степанович, тоже оттуда. Так, вот это Серых, ваш бывший… и Лошаков Иван Алексеевич…
— И что надо?
— Надо лишь посмотреть, какие из этих дел в секретной части и с какими делами какие объединены. Выписать более-менее точные установочные данные на всех указанных лиц. Отдать мне. Забрать машину. Затем мы пожмем друг другу руки и не будем больше напоминать про этот случай.
— Только это — и все? — уточнил Кирилл.
— И все. Больше мне ничего не нужно. Если честно, я вообще не вижу причин все это секретить, если честно, — добавил я для вящей убедительности.
— А с деньгами что?
— Если берешься — считай авансом. Но если не сделаешь, то надо будет отдать.
— Сделаю, — сказал он. — Завтра сможешь меня на Ферму закинуть?
— Смогу, — кивнул я, глядя ему в глаза.
— Завтра лучше всего, — сказал он. — Там нет никого, а я по субботам часто работаю: нравится, когда пусто. Подходит?
Вместо ответа я придвинул к нему деньги, которые он сразу взял. А дальше разговор перешел на машину, причем к нему подключился Федька, активно рекламируя. Рассказали историю с ее добычей, а вот про Рому рассказывать не стали. Мало ли — вдруг суеверный.
Потом Кирилл все же пытался устроить скандал в ресторане и приставал к официантке, но недолго и неактивно, я его водкой ухлопал и отвел в номер, где и бросил на кровать.
— Сам разденешься, не маленький, — сказал я, выходя и закрывая за собой дверь.

* * *

Похмелье было, никуда от него не денешься. Старею, наверное. В студенческие времена такая попойка на один зуб только была, а вот сейчас уже не так.
— Когда обратно? — вздохнула Настя, наблюдая, как я быстро, стоя на кухне, пью чай, захрупывая его печеньем.
— К вечеру. На Ферму, там чуть-чуть — и обратно, — изобразил я рукой некое кругообразное движение.
— Пить не будете?
— Не, сегодня не будем. Хотя рупь за сто — Кирюха будет. Машину обмоет и общий успех.
— Это уже его проблемы. Давай, не зависай нигде.
— Хорошо.
Снегопад сменился сегодня морозцем и солнцем. Причем солнцем таким ярким, что глаз не открыть: на снег смотреть больно. Под сапогами хрустел наст, а с капота машины пришлось сбивать комья снега, нападавшего вчера, подтаявшего, а теперь прихваченного морозом.
В гостинице пришлось долго будить обоих — и Федьку, и Кирилла. Федька встал все же проще, а Кирилла подняла лишь угроза того, что и деньги отберу, и машину не отдам. В общем, начал его за базар подтягивать. Встал все же.
За завтраком аппетитом только мы с Федькой и блистали — Кирилл лениво ковырял яичницу, попросил сперва кружку пива, потом еще одну, которую я уже заставил выпить быстро: часы-то тикали. Рассчитались за номер, загрузились в додж с грехом пополам — да и поехали.
На этот раз похмельный Федька не спал — все же похмелье было попроще, — а Кирилл сидел мутный, кряхтел, мотал головой, распространяя тяжелый запах вчерашнего перегара, смешавшийся с сегодняшним пивом. В общем, пришлось форточку приоткрыть, и даже Федьке курить разрешил.
Проезжая через Углегорск, остановился у магазина, купил две бутылки пива, показал Кириллу и пообещал отдать их немедленно после того, как дело будет сделано. Он же предложил по дороге заехать в пельменную и принять «по сто», но я наложил на это вето и все прочее.
До Фермы уже долетели лихо, разве что на обоих КПП Углегорска нас как-то непривычно долго проверяли. И охрана Фермы выглядела какой-то… потерянной, что ли. Высадили Кирилла у административного корпуса, а сами пошли к себе в отдел — вроде как у нас там дела были. Ну а сами уселись, разумеется, чай пить, с пряниками, которые Иван заныкал в шкафу, — для себя, наверное.
— И чего это тебе дает? — спросил Федька, кивнув в сторону окна и подразумевая Кирилла. — Стоит оно «тазика»?
— Стоит. Если подтверждает мою теорию, то стоит точно, не подтверждает… может быть, тоже стоит: тогда станет ясно, что не там ищу. Но думаю, что там.
— Понятно. Ладно, будем посмотреть, как говорили в Одессе.
Потом я достал со шкафа шахматную доску и сыграл с Федькой пару партий, быстро разгромив его в обеих.
— Фигня эти шахматы, — заключил Федька, отказываясь от третьей партии. — Если бы в подкидного, то куда интересней. Я тебе чего, «Клуб четырех коней»?
— Не, не клуб, — легко согласился я.
Кирилл появился часа через полтора, довольный. На мой немой вопрос только медленно и важно кивнул и погладил себя по карману тулупа.
— Поехали! — решительно сказал я. — Пиво в машине получишь. И вообще.
С бутылкой холодного в руках Кирилл заметно повеселел, и едва мы выехали за ворота, как он передал мне свернутый лист бумаги, сказав:
— Тут все есть.
— Молодец, мужик! — похвалил я его, после чего сразу спросил: — Тебя сразу за машиной или накормить сперва?
— С пивом? — уточнил он.
— Можно и с пивом.
Мне все же хотелось сперва посмотреть бумажку в спокойной обстановке, прежде чем окончательно расходиться в стороны. Так спокойней будет. А у Кирилла похмелье такое, что он только на намек на пиво должен реагировать прыжками и радостным лаем. Как и вышло.
Поехали, естественно, к «Деловому клубу» Шалвы. Там спокойней всего посидеть можно, и есть некая гарантия, что Кирьян наш опять с катушек не соскочит. В баре обнаружился сам Шалва — доброжелательный, но чем-то явно очень озабоченный. Усадил нас всех за стол, заказал всем пива за счет заведения и быстро куда-то убежал, сопровождаемый рослым плечистым парнем с автоматом, как нельзя более похожим на телохранителя. Чего это вдруг? Шалва пока еще никого не боялся вроде и с охраной не ездил.
Кирилл, даром что в машине высосал две бутылки, припал к кружке с пивом — как уставший путник к колодцу в пустыне. А я же развернул листок и быстро прочитал записи, благо там не так уж и много всего было. Мне много и не требовалось. А потом я почувствовал, как сердце заколотилось так, словно я собираюсь с парашютом прыгать.
— Что там? — спросил Федька, заметив, как я изменился в лице.
— Тут все, — сказал я. — Все, что мне было нужно.
— Подтверждается? Ну теория твоя?
— На все сто. Или даже больше.
Сложив лист, я убрал его за пазуху как самую большую ценность. Потом к Кириллу повернулся:
— Ну чего, молодец, Кирьян. Все как обещал: пацан сказал — пацан сделал. Держи краба. Ты мне вот скажи что: ты машину-то вести сможешь?
— Машину? — озадачился он. — А ее вообще сложно? Не, я водил… там, а тут пока не пробовал. Они тут другие?
— Хм, — чуть озадачился я. — Ну давай так сделаем: едем втроем за ней, дальше Федька за руль садится, а ты рядом и смотришь, как чего. И ставим ее тебе туда, куда скажешь. А потом по трезвяку разберешься, ага?
— Да, так нормально, — оживился он. — Сейчас едем?
— Давай сейчас, а то у меня потом еще дел полно, — наврал я, потому что на самом деле мне просто хотелось свалить домой.
Машину мы поставили в порту, на стоянке в промзоне, за флигелем, в котором обитал Пашкин. И надежно, и укрыто, и никто не догадается. Проехали через шлагбаум, зарегистрировавшись, прокатили по всей территории. Попутно я отметил, что «шевролет» стоит на причале — из трубы идет дым, а значит, Иван на судне и вполне можно будет его навестить. Хотя бы из вежливости: начальник все же. Объехали флигель «капитана рейда», за ним оказалась огороженная штакетником стоянка, в углу которой пристроился засыпанный снегом «тазик», укрытый прицепом.
— Вон машина, — показал я. — Сейчас снег отбросаем — и пользуйся.
Карабин из кабины я прихватил совершенно инстинктивно — просто потому что нахожусь в пределах Углегорска, хотя здесь мне вроде как ничто не угрожало. Просто стоянка, с трех сторон какие-то пакгаузы. В одном ворота открыты, за ними виден перевернутый лодочный корпус на козлах, возле него двое мужиков в рабочей одежде. Присмотрелся к ним уже по привычке — мужики как мужики. У ангара ЗИС грузовой стоит с поломанным бортом, на задних колесах цепи натянуты.
Федька вытащил из кузова моего пикапа лопату, которая там постоянно лежала, и мы все втроем пошли к «швимвагену». Скосив глаза, я заметил, что один из мужиков остановился в воротах и вроде как поглядывает в нашу сторону. Когда я повернулся к нему, он резко отвел взгляд в сторону, сделав вид, что оттирает от масла какую-то железяку в руках.
Меня уже пытались и убить, и похитить, так что я подозрительным стал. Причем все это произошло совсем недавно — воспоминания как бы еще не до конца стерлись, а если совсем точно сказать, то они еще яркие и выпуклые.
— Федь, слышь, — окликнул я своего товарища. — Вы начинайте копать, а я сейчас приду.
— А чего?
— Не смотри влево, потом глянешь, — предупредил его я. — Мужичков проверю.
— А чего? — повторив вопрос, насторожился он, и я увидел, как его правая рука легла на автомат: он его тоже в додже оставлять не стал — ему же с Кириллом ехать.
— Да что-то так… проверю просто, — сказал я и резко повернул назад, вновь исподтишка бросив взгляд на мужика в воротах. — Я свистну случ-чего, ага?
— Ага, понял, — кивнул Федька, продолжая вроде спокойно идти к машине.
В принципе машину можно было выследить: в городе ведь никто толком и не знал, что она не моя уже, и при этом она очень приметная и редкая. А если так, то вполне можно возле нее засаду оставить. И ангар этот можно снять — он ведь в аренду предлагался, насколько я помню. А там и печка самодельная, и все такое, ждать можно. Как-то… слишком он меня разглядывает, словно опознать пытается.
Я плавно перетянул карабин на грудь и вдавил указательным пальцем кнопку предохранителя. Патрон у меня и так всегда в стволе. Обойдя штакетник, я направился прямо к мужику, отчего тот как-то занервничал и вдруг зашел внутрь ангара. И тогда я свистнул, махнул рукой и побежал назад, к углу соседнего пакгауза, на ходу откидывая приклад карабина и перехватывая его на изготовку. И увидел, что Федька уволок обалдевшего Кирилла в сторону, толкнул его за стоявший на спущенных колесах ржавый и засыпанный снегом немецкий автобус — и сам занял позицию.
Мужик выскочил из ворот с немецким автоматом в руках, огляделся по сторонам, то ли пытаясь понять, что же происходит, то ли выискивая цели. Ни я, ни Федька не стреляли — ситуация пока была непонятной: нас тоже могли принять за каких-нибудь злодеев и с перепугу схватиться за оружие. Рядом с первым мужиком показался второй, тоже вооруженный, только уже советским ППШ. Вообще-то крутоватый набор для простых работяг, если честно. Очень крутоватый.
Затруднение решил мужик с ППШ, вскинувший оружие и выпустивший длинную очередь в мою сторону. Грохот выстрелов заметался между стенами многократным эхом, пули ударили по кирпичам, затем послышалась вторая очередь, уже с другого направления: Федька. Прикинув, что он должен был загнать противника в укрытие, я тоже выглянул наружу, пальнул в приоткрытое полотно ворот пару раз для острастки, показывая, что я «оседлал угол», потом добавил еще пару выстрелов, выбивших щепки из досок.
На снегу виднелись ярко-алые капли крови, но никаких тел не лежало. То ли утащили, то ли сам сумел убраться. Но судя по обилию крови, Федька попал хорошо.
Не знаю, сколько там людей внутри, но позиция у нас хорошая — мы держим ворота под прицелом, а другого выхода, насколько я помню, из ангара нет. Разве только крытую жестью крышу разбирать, что очень сомнительно.
— Федька! — заорал я.
— Чего?
— Гони Кирюху сюда, мы его прикроем!
— Хорошо!
Хорошо, может, и хорошо, но Кирюха сперва долго не поддавался на уговоры. Я даже слышал, как Федька его сперва уговаривал, потом материл, и лишь пригрозив застрелить на месте, он его все же убедил. Кирилл побежал в мою сторону, правда, я его не видел, а мы с Федькой открыли дружную стрельбу по воротам, не давая никому даже подумать о том, что можно высунуться. Вскоре запыхавшийся и, к удивлению моему, вооруженный парабеллумом Кирилл показался из-за угла, добежал до меня, повернул в заносе, поскользнулся, упал на бок, выронив пистолет, потом закатился мне за спину. Вид у него был испуганный, глаза как пятаки.
Подцепив стволом карабина его оружие, я придвинул его ближе и передал владельцу со словами:
— От снега очистить надо: капризная машинка.
— А кто это? — ткнул он пальцем в ту сторону, откуда прибежал.
— А хрен его знает. Бандиты.
— А как ты их… того… вычислил?
— А рожи бандитские, — пояснил я. — Как такую видишь — сразу стреляй на поражение: медаль дадут и ваучер на три ходки в бордель «Мечта пионера». Понял?
— Да… ага! — закивал он.
— А раз понял, то беги вон туда, в контору, найдешь там Пашкина — и пусть вызывает комендатуру. Затем увидишь прямо там, напротив конторы, катер с рубкой, а на пирсе что-то вроде автобуса. Позовешь с катера Ивана — ты его знаешь, с Фермы парень. И пусть с автоматом сюда подруливает. Понял? Повтори!
Повторил, как ни странно. Все точно повторил, после чего побежал, а я дострелял магазин в ворота и сменил его на полный. Так лучше будет.
Так, а где охрана местная? Не хватало, чтобы они сейчас сзади приперлись и открыли огонь по мне. Я резко обернулся, ожидая увидеть, как они уже в меня целятся, но там никого не было. Гадство, надо как-то побыстрее им дать знать — до того, как они примут решение валить всех подряд.
Потом я увидел выглядывавшего осторожно в окно Пашкина и замахал ему руками. Тот тоже засемафорил мне в ответ, вроде признав, после чего распахнул окно, — я даже отсюда услышал, как с треском оборвались бумажные ленты, которыми была оклеена рама.
— Володь, чего там у вас? — заорал он.
— Бандиты тут у тебя завелись! — крикнул я в ответ. — Вызывай комендачей и своим дай сигнал, чтобы нас с Федькой тут случайно не постреляли! Пусть сюда выдвигаются!
— А, я понял все, понял! — закричал он как-то излишне вдохновенно, и я решил, что Пашкин сегодня субботу отметил достойно — уже не меньше бутылки принял.
Первым появился Иван, не охрана. И Кирилл с ним. Перебежали ко мне — Кирилл укрылся за зданием, а Иван присел рядом, наведя автомат на ворота, куда я ему показал. Спросил отдуваясь:
— Что это здесь? — После чего добавил непонятно: — То ночью, блин, то сейчас…
— Похоже, что нас с Федькой караулили, у «тазика». Ну и стрельбу начали. Мы их загнали в ангар, не даем высунуться. Ну и сами не суемся.
— Комендачи?..
— Пашкин вызывает. Сейчас еще, наверное, охрана местная прибежит.
— А кто это вообще?
— Да хрен его знает. Уже никакой теории на этот счет не имею.
— Володь, уже такое впечатление, что охота на тебя в национальный спорт превратилась, — покачал головой Иван. — Сидел бы ты в своем Захолмье — и не высовывался, а? А то раз повезло, два, а на третий может и не повезти: просверлят тебе дыру для вентиляции в черепе.
— Не получается сидеть, хоть и пытаюсь.
Из ангара неожиданно открыли сильный, но совершенно неприцельный огонь — пули загрохотали по машинам на стоянке, и я попытался вспомнить, где там стоит «тазик». Выходило, что на линию огня попасть он не должен. Затем кто-то попытался выскочить в ворота, но мы открыли ответный огонь, кажется, никого не задев, но загнав противника обратно. Затем вновь все затихло.
Через пару минут подбежали двое из охраны порта, оба с ППШ, тоже заняли позиции. Теперь враг был обложен уже всерьез: выбраться ему точно не дадим. Будь у нас гранаты, можно было бы их всех там и накрыть, но гранат не было ни у кого.
— Так, хлопцы, — обернулся я к охранникам. — Вань, ты тоже. Прикрывайте — я к Федьке перебегу, поддержу его оттуда, лады?
— Давай! — сказал кто-то из охранников.
Вновь началась активная стрельба по воротам, на глазах превращающихся в труху, я что было сил рванул с места, прижимаясь к стене и стараясь не выбежать на линию огня. Свернул за угол, бросил взгляд на додж, оказавшийся совсем целым, к моему облегчению, затем метнулся дальше, укрываясь за рядом машин.
Больше всего досталось автобусу, который и без того был руиной, и стоящему рядом ЗИСу, такому же, как тот, что прижался к складу. У него были выбиты все стекла, а снизу на снег текло черное масло. Кажись, хана движку — вот радость кому-то.
— Как ты тут? — занял я позицию рядом с Федькой.
— Нормально. Как ты их вычислил?
— Да никак, я просто теперь как та ворона, что каждого куста боится. Я к нему поговорить пошел, а он задергался и за автомат схватился. А дальше ты знаешь.
Мне показалось, что в глубине склада, за лодкой, было какое-то движение, и я выстрелил туда двумя быстрыми двойками. И попал: что-то упало, кто-то заорал коротко, а затем в проем ворот опять начали стрелять — неточно и совсем не в нашу сторону, я даже вспышек не видел.
— Ловко ты! — восхитился Федька.
— Естественно, тренироваться надо. Слышь, козлы! — закричал я, когда стрельба прекратилась. — Выходи по одному, оружие на снег, все равно вас хрен выпустим, а сюда комендатура едет! Забросают вас гранатами — и все.
— Пошел ты! — донеслось из ангара.
— Как знаешь. Мне по хрен, я просто предложил!
Затем охранники с фланга опять начали активную стрельбу, и мы их сразу поддержали, решив, что к нам еще кто-то прорывается. Так и оказалось — Иван несся вдоль стены, сильно пригнувшись. Исчез за машинами, затем показался слева, после чего присоединился к нам, сказав, отдуваясь:
— Соскучился.
— Ага, оно и видно, — хмыкнул Федька.
Иван пару раз пальнул короткими очередями в ворота, но ответного огня не было. То ли там патроны экономили, то ли просто сообразили, что нет смысла стрелять в белый свет как в копеечку.
Затем послышался шум моторов грузовиков — к нам прибыло подкрепление. Бой, немного странный и бестолковый, похоже, закончился. За углом затарахтели пулеметы, опять обрушив град свинца на все те же ворота, мы вновь присоединились к хору, а из-за угла показалось уже трое, бегущих в нашу сторону. Первое, что бросилось в глаза, — это не комендачи: форма была разномастная и совсем другая. Когда троица подбежала к нам, я с удивлением уставился на Серегу Власова — командира нашей группы из Горсвета, корейца Когая и Трахомыча.
— Хренасе! — высказал я свое мнение максимально кратко. — А вы тут откуда? В комендатуру же звонили!
— Комендатура вся в разбеге, вместе с разведкой, тут драка неплановая, так что нас кинули, — сказал Власов, полагая, что все этим объяснив, но, на мой взгляд, лишь вконец запутав.
— Погоди, не гони! — замотал я головой. — Какие драки плановые? Какие бесплановые? Куда разбежалась комендатура, и не врешь ли ты часом?
— Ты вообще не в курсе? — удивился тот. — Ты что вчера делал?
— Бухал, — ответил я солидно.
— А сегодня?
— Лечился, — не стал я вдаваться в подробности.
— Ну вот ты все и пробухал, — заржал из-за спины Власова Трахомыч. — Переворот в городе, военный. Короче, вся эта трахома еще ночью началась, по всему городу аресты. Леонова взяли, Котовского взяли, половину Горбезопасности взяли, прямо в домах. Бабинов отстреливался — убили, главный отдел УпрО тоже разогнали.
Е-мое… а ведь точно. Какая-то суета у разведбата вчера в городе была. И Тенго на что-то эдакое намекал. А я пьянствовал. Ну и хрен с ним — мог бы и на пулю нарваться, если бы поучаствовал.
— А вас, значит, на поддержание порядка кинули?
— Точно, мы сегодня за всех. А тут что?
— А хрен его знает, придурки какие-то. Странными показались — хотели у них спросить, чего они такие, а они задергались и стрелять начали. Хрен знает, может, там наркотой банчат или другое что, — выдал я первую пришедшую в голову версию. — Вообще здесь никого сегодня быть не должно было — может, мы им помешали просто.
— А… может, и так, — протянул Власов. — Ну чего, сразу к гранатам переходим, или сперва уговаривать будем?
— Пару наствольных им туда, а потом уговаривать, — кровожадно предложил Федька, покосившийся на СКС Когая и «тромблоны» у него в подсумках.
— А что, нормально для начала, — одобрил командир. — Когай, давай туда парочку.
Вечно молчаливый кореец только кивнул, быстро сменил магазин в карабине на короткий, с холостыми патронами, потом быстро насадил на ствол гранату с оперением, похожую на минометную мину. Упер приклад в свой сапог, приподняв карабин с наклоном. Хлопнул выстрел, граната сорвалась со ствола и исчезла в проеме ворот, после чего там весьма основательно грохнуло. Дунуло серым дымом, полетели какие-то обломки.
— Давай вторую им сразу — пусть кайфуют, — сказал Власов, и Когай потащил следующий «тромблон» из подсумка.

* * *

— И кто это был? — спросила Настя.
— Послал их Валиев. А нанял, как я понимаю, Болотов.
Двоих взяли — одного целым, другого раненым. Говорить они начали сразу, их даже не успели загрузить в машину, чтобы на ней потом отвезти в узилище, ну и на несколько моих вопросов ответить успели. Получилось так, что Валиев их послал — и сам нам же попался. Ну и отменить приказа не смог. Хотя с чего бы он его отменять стал?
— Зачем?
— Это неплохо бы у Валиева уточнить. Дело завели, объединили с попыткой похищения. Но, по моим прикидкам, дело не совсем во мне — тут больше Милославскому нагадить хотели.
— Почему так думаешь? — удивилась она.
— Немного интуиция, немного анализ. А вообще… Валиев с Болотовым, оказывается, «одной крови». Вот это сюрприз.
— Серьезно?
Я протянул ей бумажку, исписанную карандашом рукой Кирилла.
— Читай.
Она прочла, кивнула, положила листок перед собой на столик, сказав:
— Не потеряй.
— Можно уже сжечь. Или съесть. Я ее наизусть выучил давно.
Настя встала, подошла к окну, посмотрела на вновь падающий снег, засыпающий двор, затем спросила, обернувшись:
— И что они планировали вместе?
— Я пока только предполагать могу. И вообще подозреваю, что Болотов о таких родственных связях не очень в курсе. Валиев к нему как-то по-другому подкатил, как мне видится. Рассказал про «уход», наобещал всякого. Паша у него на связи был — опять же выходит, если судить по его реакции на этот додж, — я кивнул в сторону окна, подразумевая, что где-то там под навесом серый пикап и стоит.
— То есть планировали не вместе, а Валиев что-то за чужой счет? За счет Болотова, в смысле?
— Похоже.
Для меня это не было «похоже» — я уже был уверен в своих знаниях, но выкладывать всю правду дома не хотелось. Не надо ее заставлять нервничать дополнительно тогда, когда в цепочке событий ты все равно уже ничего изменить не можешь. Пусть все идет как идет.
— А как ты переворота не заметил? — спросила она, опять повернувшись к окну.
— А как его заметишь? — Я встал и подошел к ней, обняв сзади за плечи. — Все события были на рассвете, как сказали, когда мы ехали, — заметили разве что повышенную бдительность на КПП, но это часто бывает. А в самом городе уже никакой особой суеты не было.
— И чем это все закончилось? — Она обхватила своими руками мои.
— Это с Тенго надо разговаривать, Власов мало что сам знал. Так, сказали, что Горбезопасности больше не будет — мол, от них толку никакого, контрразведка реальная здесь не нужна, уголовкой комендатура занималась. А гэбэшники больше крышевали все подряд и жить мешали.
— Ну вроде же делали что-то?
— Полагаю, что соберут оттуда самых толковых — и при комендатуре просто профильный отдел создадут, — предположил я. — А остальных разгонят. Управление охраны под большое сокращение идет. Остается разведбат и комендатуры. Ну и Горсвет, понятное дело.
— А с Милославским что?
— Черт его знает, — вздохнул я. — Выяснять надо. Могли и не тронуть — он все же действительно научник, но… отец города и в пострадавшем лагере активничал. У Тенго выясню.
— А мы что будем делать?
— А у нас все по плану. Послезавтра с утра вроде как в аэросанный поход выдвигаемся. Готова?
Разговор остаток дня так вокруг всех этих событий и крутился. По поводу выезда на аэродром Настя уже не заикалась, да и понятно почему: закон больших чисел явно начал играть против нас. Пока лучше здесь пожить — тихо так, до наступления полной ясности. Поужинали не спеша, каждый со своей книгой, потом Настя засела в кресло, а я взялся топить камин. Не холодно, но больно уж уютно с ним.
В общем, мы уже ко сну отходить собирались, когда в дом постучал Тенго. Обив снег с сапог и повесив тулуп с шапкой на вешалку, он протопал в гостиную, плюхнулся в кресло всей своей немалой массой, спросил:
— Чаю нальешь? А то промерз весь.
— Без проблем, — сказал я, направляясь на кухню, но Настя меня остановила, сказала:
— Я сама все сделаю.
— Хорошо, спасибо. — Я сел в кресло напротив гостя.
— Уже в курсе, насколько я понял? — спросил он.
— Насчет переворота вашего? — уточнил я и, дождавшись подтверждения, сказал: — Да, в курсе, хоть и сюрприз. И какие теперь расклады?
— Коммунизм закончился, — усмехнулся он. — В городе теперь временная администрация вроде как, с Евстигнеевым нашим во главе.
— А на разведбат кто пошел?
— Филипчук, зам его. Мокроусов и Беленко при нем в замах, с сохранением существующих постов.
— Горбезопасность?
— Все, больше не будет. Взяли почти всех, отобрали все казенное оружие и транспорт, выселили из здания; тех, кто под подозрением в неправильной активности был, — под следствие.
— А пряник? — сразу прикинул я, что при столь некровавом методе разгона должно быть что-то еще.
— Отдел контрразведки при комендатуре. Кто толковый и аттестацию пройдет — туда. Как ты угадал?
— Ну блин, обижаешь, — засмеялся я. — Я до того, как сюда провалиться, летал достаточно высоко, знаю, как такие дела делаются. Ладно, а с УпрО что?
— Уполовинили. — Тенго изобразил не очень приличный жест с помощью правой ладони и левого предплечья. — Во вневедомственную превратим. Охраняют объекты — вот пусть и охраняют. А то уже свое следствие вести стали, секреты разводить — на хрен с пляжу. В городе народу хрен да ни хрена, а спецслужб развели… мля, ну совок, одно слово. Делать никто ничего не хочет, а вот ходить, корочки показывать и с этого бабосы стричь — это все впереди, на коне и с шашкой.
— А ты теперь кто?
— Я? — Он даже чуть озадачился. — Я в отставку, так сказать, на днях. Буду здесь дела вести, в Захолмье.
— А Шалва — в Углегорске, — сказал я утвердительно.
— Точно. Он главный, я здесь за правую руку. Ты что решил?
— Я? — поразился я вопросу. — А что-то надо было решать?
— Надо, — кивнул он решительно. — Ты здесь со мной?
— Да я вроде как и так уже с тобой, — засмеялся я. — Ты только вот что скажи: с Милославским что?
— Укоротим его немного… — Тенго развел ладони совсем нешироко. — Если ученый, то ученством своим и занимайся — не надо в городе еще и политикой вертеть. Ферма за ним, но часть «упродов» оттуда на хрен, а то прямо базу там завели, личное войско профессора, дармоеды. Охрана территории — и достаточно. Все. А то у каждого по армии — полевые командиры, мать их.
— У него экспедиции бывают, иногда надо что-то охранять. Четыре человека на точке одной дежурят, например.
— Это которых возите?
— Ну да.
— Эти пусть остаются. Сколько-то останется.
Тут Тенго прав — я уже сам не раз удивлялся, что там на Ферме за войско. Охрана охраной, но какая-то мера нужна. И опять же откуда деньги на это все?
Настя принесла всем чай, расставила чашки по столу, выставила корзинку печенья.
— Давай, узурпатор, грейся, — сказала она гостю.
— Что сразу узурпатор? Я в этих делах не главный, так что мое дело телячье, — запротестовал Тенго. — Леонов, кстати, тоже несильно пострадал, что бы тут ни говорили.
— А куда его?
— В ссылку, — усмехнулся он. — Сюда, в Захолмье. Домик ему — и ежедневно отмечаться в комендатуре.
— В какой? — не понял я.
— Своя будет, рядом с базой. Вроде как статус городка повысили.
— Ну ты скажи, не ожидал, — честно сказал я. — А по строительным делам теперь что? — решил я расспросить его о чем-то, его душе приятном.
— Нормально все. У Горбанка новый начальник — уже готовит программу кредитования. И программу расселения начали сочинять. Мир дворцам, хижины на хрен, — завершил он краткую речь модернизированным лозунгом.
— А кто банкир?
— Из Сальцева, бывший наш, работал в финуправлении.
— Могилевич, что ли? — догадался я.
— Знаешь его? — Тенго удивился.
— Знаю… заочно. — Я взял со стола чашку на блюдце, попытался отпить, но решил подождать — горячий. — Мелькал тут в моих замутках. Погоди, а он же вроде на Егора работает, нет?
— Работал. С Егором у нас соглашение, можно даже сказать, что альянс, — чуть помедлив, все же сказал Тенго. — Кирпича тоже много понадобится, ну и всего остального. Так что он с нашей новой властью в дружбе.
— А Болотов? — спросил я наудачу.
— А что Болотов? — немного удивился вопросу Тенго. — Болотов с Бабиновым в больших друзьях был, но он человек деловой — новые друзья появятся. Нормально все с Болотовым: поплачет денек — и перестанет.
— А что Валиев у него делал?
— Поговорить хочешь, что ли? — как бы между делом спросил Тенго, наклоняясь за чашкой.
— Так вроде кто-то обещал, — напомнил я.
— Вот завтра и поговоришь. — Он откинулся в кресле и глотнул чаю, не поморщившись. — Если желание еще есть.
— Есть.
— Ну и хорошо. В понедельник едем?
— Это как ты скажешь. — Я тоже вновь попытался отпить и убедился, что чай уже не такой горячий. Взял кружок овсяного печенья, откусил, запил.
— Брать что надо?
— Да ничего… пулеметов и водки побольше.
— Да? — озадачился он.
— Ага. Водкой будем меня отогревать, а пулеметы на случай, если адаптанты там появятся. Вы же рейды туда прекратили?
— Так далеко не ходим, верно.
— Вот и бери по паре на сани как минимум. Тогда их прижать огнем можно будет и смыться. Хотя лучше бы тихо скататься.
— Лучше, — согласился Тенго.

* * *

В воскресенье снег опять валил с новой силой, словно природа поставила себе задачу засыпать все под крыши. Машины с плугами катались по городу постоянно — и то едва справлялись: сыпало и сыпало. Зато было тепло и безветренно, а во дворе дома такая благодать была, что просто залюбуешься.
С утра колол дрова для камина; заодно подумал, что если не выскочу из Отстойника — летом баню построю. Очень остро ее здесь не хватает. Намахался топором так, что руки и спина гудели, но вообще я это занятие почему-то очень люблю: и физкультура, и запах дерева, и вообще…
Где-то к полудню пешком притопал Тенго, сказал:
— Не передумал? Тогда пошли.
— Пошли.
Накинул тулуп, сунул пистолет в кобуру — и пошел вместе с ним в сторону той самой новой комендатуры, которую, оказывается, оборудовали в здании бывшего горотдела милиции. Дошли пешком — прогулялись, воздухом подышали. Заодно Тенго поинтересовался, как дела идут по «базе отдыха».
— Нормально, проект есть, вроде толковый, смета есть, с землеотводом закончили, септики уже заказали, пока все сделают и сварят — как раз сезон подойдет.
— Это хорошо. Я, если честно, хочу тут второе Сальцево сделать, разве чуть приличней. Ехать сюда ближе, плюс природа, тварей почти не бывает, вокруг площади еще пару-тройку кабаков выстроить — и тут весь народ гулеванить будет.
— Может, и получится, согласен. Здесь его в темнице держите? — показал я на двухэтажное здание, на окнах которого красовались новые решетки.
— Здесь, ага, комендатура. Заходи, — пропустил он меня на крыльцо первым.
Несмотря на сельско-беспечное окружение, служба в комендатуре была поставлена. И охрана серьезная, и проходить пришлось в полуподвал через две решетки — в общем, серьезно. Меж двух решеток пришлось еще и оружие сдать: с ним не пускали.
Камер в подвале было всего две — место под содержание заключенных тут не слишком приспособленное, разве что под задержанных за мелкую хулиганку, но Валиева по-прежнему продолжали держать здесь, даже не в камере, а в небольшой комнатке, обставленной на манер общежитейской. Даже с окном, выходящим во дворик, через которое можно было разглядеть ноги проходящих людей и колеса машин, — там еще и гараж комендатуры был. Дверь была серьезной, хоть и деревянной, с зарешеченным окошком и мощным засовом, который, правда, словно в амбаре, запирался на висячий замок.
Валиев просто лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, когда дверь открылась и нас запустили внутрь.
— Айвар Равилевич! — по-шутовски отсалютовал ему Тенго. — Гостя привел, принимайте!
— Тенгиз, тебе бы серьезности, — кривовато усмехнулся тот и спустил ноги со спинки кровати на пол, усевшись.
— Бери табурет, садись, беседуй, — сказал мне Тенго. — Потом выводного позовешь — выпустит.
— Хорошо.
Спутник мой вышел, дверь закрылась, громыхнул засов.
— Ну здорово, — кивнул мне Валиев. — Хоть и не ожидал.
— Бывает, — ответил я, подвигая табурет к стене напротив и усаживаясь на него. — Зачем заказали меня, уважаемый?
— Ну почему сразу заказал? — даже удивился Валиев. — Увезти хотели, побеседовать, все такое.
— Ага, понятно, — улыбнулся я. — Те, которых мы в порту вчера постреляли, тоже увезти хотели?
Валиев поморщился слегка, словно пробуя языком больной зуб, и ничего не сказал.
— А то двоих взяли, а они беседовать с нами вперегонки кинулись. И все в вас, уважаемый, пальчиками тычут. Мол, послал нас, говорят, на душегубство, отчего мы теперь страдаем душевно и от смертного страха в портки гадимся. Зачем послал?
— Это не за тобой, — ответил Валиев, посмотрев в окно. — Не в тебе там дело — в Милославском. Ты так, просто не в том месте и не в то время.
— Я бы поверил, — кивнул я, изобразив душевность в голосе. — Но дело такое, что верить не получается. Потому как у меня список «братьев по слою» есть из вашей бывшей секретки, и от этого пасьянс совсем по-другому раскладывается.
— Ну и что тогда тебе от меня надо, раз ты все знаешь?
— Для начала узнать хочу, сколько там еще народу за мной охотится.
— Да финал уже, — опять кривая ухмылка. — Если Митяя с пацанами накрыли, то уже никто не сунется. И не до этого уже никому.
— Что за Митяй?
— Бандиты это — у них хутор за Сальцевом, по зиме такими делами подрабатывают. Да забудь ты уже про них, все уже.
Я подумал, что он мне сейчас наврал, но не до конца. Просто по поведению и рожам и убитых, и пленных выходило, что вправду бандиты. В Углегорске их никто не знал, да и по сальцевским базам не опознали. Значит, откуда-то издалека. Может, те самые, которых, по слухам, привлекли с разведбатом воевать. Для меня это непринципиально.
— Я, в общем, по какому делу… — перешел я к главному. — Серых… ушел?
— Вот уж… у кого что болит, — вновь уже знакомая кривоватая усмешка. — Что мне будет, если скажу?
— Я Болотову правды не расскажу, — ничем не ласковей улыбнулся я ему навстречу. — Доказательств у меня, может, и немного, но объяснить, зачем ты к нему подкатился, смогу, — заодно отбросил я и излишнюю вежливость. — Веришь? И как ты думаешь, чем вся эта твоя эпопея закончится, если он узнает? Мы можем даже поспорить — сможет он подходы найти, чтобы тебя в тюрьме удавили, или нет.
— А ты думаешь, что у меня тут много других вариантов? — Он откинулся назад, к стене, сложив руки на груди. — Вроде как меня отсюда гулять отпустят?
— Я других твоих дел не знаю, так что сказать не могу. Я честно скажу: расскажешь — попытаюсь ходатайствовать о том, чтобы покушения на мою персону к тебе не привязывали, а уж дальше ты сам. Все, что могу. Не скажешь… ну разберусь я в конце концов. Я и так уже почти все знаю.
— Знает он! — Валиев даже хохотнул. — Хрен ты чего знаешь, равно как и все остальные вроде профессора. Ни хрена не знаете.
— Записи Серых где?
— Где надо. — Тут он неожиданно подался вперед, уставился мне в глаза, упершись локтями в колени: — Не нужны тебе никакие записи, понял? Мне сам Серых сказал об этом, перед тем как пойти… в ящик этот. Все записи — пустое, путь в никуда. Там во всем этом лишь один секрет, из трех слов, его и без записей запомнить можно.
— Так ушел он или нет?
Валиев задумался на секунду, развел и сомкнул ладони с растопыренными пальцами, потом сильно потер лицо.
— Значит, так, умник, слушай: доказать ничего не могу, понял? Нечем. И даже объяснить нормальными словами не могу. Я просто почувствовал… — Он задумался, явно стараясь подобрать слова. — …почувствовал… короче, хрен у него чего там вышло. Меня таким страхом пробило, что я чуть не обхезался, понял? Так у Тьмы бывает, если близко, или когда призрак над головой. Не мог он уйти так, я его смерть… — он вытянул руку, сжал в кулак у себя перед лицом, — …я ее как свою ощутил, понял? И какой вывод из этого? Что все записи дерьма не стоили, а его единственное правило… — Он развел руками и вдруг изобразил шутовской поклон, причем еще и неприличный звук издал. — Все тебе сказал, понял? — выпрямился он и откинулся вновь на стену.
Ну да, ну да… А я весь такой сижу здесь и верю. Но вообще молодец — как лихо он все это сымпровизировал, целый спектакль. И ведь вранья в нем не так много, похоже, но… вранье меняет все.
— Тогда зачем ты к Болотову подкатился, а? — спросил я его.
Вот так. А не подари я Кирюхе «тазика» и денег — и не задал бы я такого вопроса. Не знал бы.
— А в то, что Серых накрылся, — в это верю, — добавил я. — Теперь остальное расскажи.

* * *

На аэросани грузились не в порту, как я почему-то ожидал, а возле углегорской базы разведбата, что было куда логичней на самом деле. Двое саней, неожиданно больших, напоминавших то ли микроавтобусы, то ли транспорт будущего в воображении дизайнеров далекого прошлого, стояли на льду реки у самого берега. Нет, я правда думал, что они будут меньше, а эти… нормально так, и выглядят теплыми. За каждой машиной на жесткой сцепке были прицеплены сани с грузом — похоже, что в них канистры с горючим, прикрытые брезентом. Ну да, не ближний свет у нас поездка, хотя думаю, что доберемся куда быстрее, чем тогда, на тихоходной лодке.
— Смотри, в этих санях нас будет пятеро, с нами еще боец, я сам за рулем, а в тех — мой Артем, — показал Тенго на своего порученца, — и еще двое бойцов. Водки и пулеметов взяли, ты не беспокойся.
— Это хорошо, это хорошо, — закивал Федька. — Я насчет водки. А то как этот в воду полезет, я только глядя на него смерзну начисто. Без водки никак.
Настя ткнула его кулаком в спину, сказав:
— Ты нам делового настроя не сбивай. Водки ему… шиш тебе, а не водки.
Мороз, кстати, опять начал крепчать, так что мысль о нырянии становилась все менее и менее привлекательной.
— Ладно, давай по машинам, — махнул рукой Тенго.
Салон аэросаней НКЛ 16/42 оказался довольно просторным, в него даже честно вели две двери — передняя водительская, через которую за руль втиснулся Тенго, и задняя пассажирская, или грузовая, через которую вполне комфортно залезли мы втроем.
Обстановка салона тоже напоминала маленький автобус: восемь сидений, по два в ряд, простые, из гнутой фанеры, но разведчики добавили месту уюта — на все кресла были натянуты на бечевках волчьи шкуры. Это правильно: зачем задницей на холодное и жесткое? Не надо.
Так, а вот и два пулемета, знакомые немецкие МГ, каждый под люком лежит — под передним и под задним. И коробок с лентами, как я вижу, хватает. Это радует.
Но самое лучшее, что было в санях, — печка на жидком топливе, подвешенная к прикрытому металлическим листом борту, которая сразу, как Федька ее разжег, стала давать достаточно чувствительное тепло. В общем, неплохо устроились. Единственным минусом оказался шум: как только установленный сзади авиадвигатель заработал, раскручивая пропеллер, так и говорить стало практически невозможно, разве что кричать. Но Тенго все же сумел мне крикнуть:
— У нас рейды и по четыре дня бывают, так что люди в санях живут. Поэтому без печки нормальной никак. Отогреешься.
— А водка где? — забеспокоился я. — Пулеметы видел, а ее нет!
— Под моим сиденьем, — попрыгал он на кресле. — Так не доберешься!
— Изверг!
Мотор взревел еще громче, сани медленно и плавно тронулись с места, я ощутил несильный рывок — трос, на котором тянули прицеп, напрягся, а потом они на удивление резво начали набирать скорость. Как-то странно зашуршал снег под широкими лыжами — мне поначалу показалось, что это корпус саней трескается, но ничего, естественно, не случилось. В маленькое заднее окошко я разглядел вторые аэросани, вставшие нам в кильватер. В общем, если что с одними санями случится, то есть вероятность, что все равно выберемся.
Езда по льду реки, покрытому слежавшимся, ни разу никем не тронутым снегом, напоминала езду по поверхности стола, еще и накрытой стеклом. На корпус едва ощутимая разве что вибрация доходила от двигателя, а так можно было смело полный стакан с водой, а то и даже с водкой, выставить на пол, и из него ни капли бы не пролилось. Время от времени даже возникало ощущение нереальности происходящего — казалось, что за окнами кто-то полотно с намалеванным пейзажем протаскивает.
Печка действительно хорошо работала — вскоре даже форточку приоткрыть пришлось, а сами мы сняли тулупы и сидели в одних свитерах. Незнакомый боец придремал, положив ноги на пулемет. Перебравшись через спинку сиденья, я уселся справа от Тенго, вяло крутившего рулевое колесо, огляделся. Три педали, какие-то ручки на простенькой приборной доске, руль самый обычный, с деревянной баранкой — такой, как на ГАЗ-67.
— Трудно управлять? — крикнул я.
— Нет! — наклонился ко мне Тенго. — Просто реагирует медленно и плавно, вроде лодки, надо учитывать!
— А чего педалей столько?
— Газ… — показал он ногой, — задний тормоз и передний. Они тут отдельно!
— Быстро тормозит?
— Не очень! Лучше не рисковать особо! Нравится вообще или как?
— Да класс агрегат! А по полям на нем как?
— По-разному, — заорал он в ответ. — К деревьям лучше вообще не приближаться — можно винт разнести, в горку тоже плохо идут, могут вбок соскользнуть, а вот по полям и вот как сейчас, по льду — самое оно!
— Понял!
Да, по нашей задаче поддержания жизнедеятельности точки такие бы не сработали: там все же рельеф так себе, сложноватый, так что лучше наших снегоходов, сделанных из «цюндапов», и нет ничего. Кстати, интересно, а вот тот «бомбардье», что мы тогда на Ферме видели, — он как по пересеченке? Должен неплохо по идее идти, гусеницы там широкие, а вес большим быть не должен — эти сани наверняка увесистей.
Заснеженные берега реки довольно быстро проплывали назад, машина сзади шла как привязанная. Вокруг тишина и пустота, «белое безмолвие» самое натуральное. И действительно, очень быстро идем: вон справа вмерзший в лед старый дебаркадер мелькнул, я его по тому рейду хорошо запомнил. Мы тогда до него несколько часов добирались, а тут… час всего прошел, наверное, не больше. Эдак мы часа за три до места доберемся, если я все правильно рассчитываю.
— А быстрая штука! — крикнул я, похлопав по панели перед собой.
— Быстрая, точно! Нашим нравится!
Затем я опять перебрался назад, вольготно расположившись сразу на двух сиденьях. Благодать!
Прошел примерно еще час, и сани неторопливо остановились, моторы заглохли.
— Дозаправка, — объяснил, обернувшись к нам, Тенго. — Перед приближением к Тьме проводится в обязательном порядке. И сани разгружаются, и, если что, бензин не закончится не вовремя. Давай, вылезаем помогать!
Все, кроме Насти, кряхтя, начали натягивать тулупы. Вылезать на мороз из такого благодатного тепла не хотелось. И не зря — оказалось, вдоль реки дул неслабый ветер, от которого сразу начало неметь лицо. Пришлось раскатать вязаные подшлемники-маски, прикрыться.
Возня с канистрами тоже особой радости не приносила — воронка располагалась не очень удобно, лить бензин приходилось неторопливо, удерживая тяжелую, скользкую и холодную канистру на весу, при этом ветер все время норовил сорвать струю с ее горловины, разбрызгав по окрестностям. Но как-то заправились, разумеется.
Тьма была уже близко, стояла жуткой тяжелой стеной, вытянувшись по всему северному горизонту, пугала и давила… и да, кстати, — я ее немного чувствовал. Не так, как если бы стоял на земле, но не ощущалось и той абсолютной защиты, которую давала текущая вода под днищем. Внутри как будто холодная когтистая рука сжимала желудок.
— Федь, чуешь? — спросил я.
— Ага, давит мальца, — кивнул он, сразу сообразив, о чем речь. — Поосторожней надо немного. Видать, лед чуток защиту ослабляет.
— Вы о чем? — обернулся к нам Тенго.
— Тьму ощущаешь? — спросил я у него.
Он немного помолчал, прикрыв глаза, затем кивнул:
— Есть немного. Но именно что немного.
— А не будь здесь льда, а мы сиди в лодке — вообще бы ничего не ощущал, — объяснил ему Федька. — Так что теперь башкой крутить надо.
— Будем крутить, значит, — спокойно ответил тот.
Когда вновь тронулись, я опять перебрался на переднее сиденье, подтянув поближе пулемет. Если что, высунусь с ним в люк и… дальше понятно, в общем. Но пока ничего не случалось, Тьма все приближалась, сани неслись вперед, плавно следуя поворотам русла. Темнело, хотя еще до полудня было далеко: Тьма начинала гасить свет. Вроде и солнце видно, вон оно, но уже какое-то тусклое, и светит словно не отсюда, даже в реальность его не слишком веришь.
Вон мыс, за которым затон и порт, где мы ночевали. Огромные кучи угля на берегу, сейчас засыпанные снегом. Торчат мачты, столбы… вон и вход в порт, плавконтора, которую Федька нам под жилье присмотрел… А мы уже и не партнеры в таком деле получаемся, даже если уйти не удастся: в Захолмье переехали. Кстати, я ему с утра про планы Тенго превратить эту деревню в альтернативу Сальцева рассказал — Федька вроде даже вдохновился и сам задумался о переезде. А какой реально выбор? Срок обязательной работы в Горсвете вышел, рисковать постоянно жизнью на мародерке — игра в русскую рулетку, причем патронов в барабане все время прибавляется, а там можно и нормальную работу найти: фактический хозяин городка у нас в друзьях. А информацию про контору можно тому же Шалве продать — он только рад будет: еще гостиницу откроет. Или сам туда переедет, как Болотов.
— Далеко еще? — спросил Тенго, проследив направление моего взгляда.
— Уже не очень. Слева будет дебаркадер — нам как раз туда.
— Точно?
— Валиев подтвердил.
Тенго кивнул.
Дебаркадер появился примерно минут через тридцать, еще раз заставив помянуть добрым словом скоростные качества аэросаней. Обороты двигателя спали, скорость саней снизилась, они медленно выруливали к плавучему причалу, от которого осенью ушел «Ваня-комсомолец».
— Здесь.
Сани чуть разошлись в стороны, образуя некий условный периметр, затем двигатели смолкли.
— Ну где долбить будем? — спросил Тенго, глядя на крашенный суриком борт дебаркадера.
— К середине ближе, вот здесь, — показал я пальцем. — В общем, долбите лунку и все такое, а мне надо калории беречь — я на фишку.
Как ни странно, мое заявление никакого протеста не вызвало. Тенго первый, скинув тулуп и забросив его в кабину, взялся за коловорот. Федька отбросал лопатой снег почти до самого льда, потом Тенго взялся за пешню. А я же забрался в сани, попросил Настю следить за печкой, чтобы не выстыло здесь, а сам высунулся из люка, выставив пулемет на крышу и направив его на высокий берег. Прямо над нами набережная Красношахтинска — та самая, по которой мы неслись на «жуже», уходя от адаптантов. Не самые приятные воспоминания, если честно.
На крыше вторых саней стояло уже два пулемета, и из люков торчали две головы. Один из МГ был тоже направлен в сторону набережной, а второй смотрел на противоположный берег. Но пока тихо-тихо, только ветер посвистывает.
Лунку пробили быстро. Заложили в нее небольшой заряд тротила, отбежали, грохнуло, подняв фонтан воды и ледяных осколков, потом все это разом обрушилось на снег. Федька заглянул в получившуюся прорубь, поработал лопатой, вылавливая крупные куски льда, после чего обернулся и крикнул мне:
— Нормально! Тут слон теперь пролезет!
Ух… теперь мне все же туда лезть придется — надо переодеваться.
Водолазного белья не было, так что за основу взял несколько комплектов солдатского бязевого, надетых один поверх другого. Обвязал лентами ткани запястья и лодыжки поверх штанин и рукавов, чтобы хоть как-то предохранить себя от быстрого промокания, потом натянул свитер и неуклюжие пожарные брезентовые штаны.
В гидрокомбинезон влезал долго — сноровки не было, и подсказать никто не умел. В конце концов Федька с Тенго широко растянули какую-то дыру-трубу на спине, а когда я в комбинезон влез — закрутили ее жгутом и завязали ремнем. Пояс с самодельными грузами из подручного железа, на спину, на лямках, просто резиновый мешок с ручным клапаном — он у меня и за компенсатор будет, и за аварийный запас воздуха. К нему — противогаз, тот самый, что нашли на месте ухода Серых, со всем остальным. Поверх противогаза — капюшон резиновый. Покрутился, пощупал сам себя — течь будет, однозначно. Надеюсь только, что не очень быстро.
— Инструмент, — сказал Федька, подавая сумку с гаечными ключами и отвертками.
— Ага, давай, — промычал я сквозь противогаз.
Когда из саней вышел, мороза не почувствовал — разве что ноги холодило сквозь резиновые калоши. Неуклюже переваливаясь, подошел к проруби, встал, набираясь духу. Тенго между тем размотал шланг, подсоединил к ручному насосу. Такая вот технология тут у нас кустарная.
— Ну пошел, — скомандовал я сам себе, взял здоровенный фонарь, затянутый в резину и обклеенный резиновым же клеем, и сиганул в воду.
Плюх, бух! Серая зелень вокруг, свет над головой, даже через снег, к удивлению моему, немного пробивается, сотни льдинок всплывают во взбаламученной мною воде. Течет. Черт, сразу костюм потек, хоть и не очень быстро: вода холодная как жидкий азот, зараза! Через шею, через ворот. Сразу зазнобило.
Надо расслабиться, а то я так работать не смогу. Знаю только, что контейнер с бумагами внизу, под днищем, его еще найти надо. Перебирая руками по борту дебаркадера, опустился ниже. Днище — вот оно, все водорослями обросло, словно волосами, висят лохмами. Света стало совсем не хватать, да и фонарь через мутноватую речную воду недалеко бьет.
Так, контейнер, тут металлический контейнер, к чему-то привинченный, скорее всего. Валиев так его описал, но как его крепили — он не видел и специально не спрашивал. Тогда, когда Серых ему все рассказал, Валиев на контейнер плюнул. Когда почувствовал, что Серых погиб, — плюнул вдвойне, и лишь потом сообразил, что все может быть и не так плохо, записи еще понадобятся, — но было уже не достать: зима.
Но далеко контейнер быть не должен — его же потом доставать собирались. Воздух в компенсаторе начал меня приподнимать, прижимая к днищу, я немного стравил его рукой, сжав клапан. Пошли пузыри.
Вот это что? Точно, металлический цилиндр, корпус от какого-то агрегата, с петлей крепления, привинчен серьезным болтом к ребру жесткости днища. Так… у меня вообще такой ключ есть? Что-то больно болт с гайкой здоровенные…
Зашарился в сумке, зашевелился, холодная вода потекла под комбинезон резвее, заставив сочно заматериться. Самый большой ключ подошел… и газовый под гайку… не идет. Заржавело, что ли? Какого «заржавело», если тут воздуха нет, и вообще оно тут недавно. Просто такое ощущение, что вперекосяк гайка, потому как вроде и не до конца завинчена.
Так, если гаечным в дно упереться, а газовым тянуть? Гадство, положение неустойчивое, меня самого болтает. Надо как-то зафиксироваться. Поднабрал воздуха в компенсатор, подвсплыл, ударившись о днище, перевернулся. Вот так коленями могу упереться, только мне в другом направлении…
Так, вот вроде нормально. Дернул, потянул… кажется, сдвинулась. Немного. Вода заливается, холодно уже, черт возьми, холодно! Уже зубы стучать начинают.
А это что за звук? Сначала подумал, что лед трескается, потом дошло — пулемет заработал. С перепугу дернулся, выронил ключ, но успел перехватить: не хватало его еще на дне искать. Но веревку, привязанную к поясу, пока никто не дергает, и воздух продолжает поступать, так что на насосе кто-то есть.
Еще рывок — точно, пошла.
Получается медленно — максимум по половинке оборота, потом вновь перехватывать, при этом удерживая себя на нужном месте, держась за те же самые гаечные ключи. Но получается, получается.
Пулеметы вроде стихли, потом опять заработали. Я их как слышу, интересно: через лед или через прорубь звук проходит?
И кстати, что за идиотские вопросы? Ну какая мне разница! Мне просто сбежать отсюда как можно быстрее хочется, и холодная вода, текущая по теплому телу, меня просто убивает.
Еще рывок, еще — все легче и легче идет. Был бы умным — спустился бы с ломом: этот контейнер поддеть правильно — и можно просто оторвать. Но нет лома, надо вот так… «Пилите Шура, пилите, они золотые». Хотя то, что там внутри, для меня именно что золотое, на это вся надежда. На это — и Милославского.
Еще полоборота, еще… чуть-чуть осталось. Воздух идет, пулеметы время от времени сыплют очередями. Черт, я с перепугу про холод забывать начал — меня тут в жар бросает. Руки трясутся, дыхание как у истерички перед обмороком, кручу, кручу…
Почему они его ко дну прикрутили? Закопать нельзя? Спрятать на пароходе? Рисковать вообще не хотели, даже чуть-чуть. Берег опасен: судно могут угнать, а могут просто обыскать все, если вычислят маршрут. А под днище плавучей пристани точно никто не полезет. Не забудь тогда Валиев от разочарования водолазный комплект — и я бы ни в жизнь не догадался.
Есть!
Гайка сорвалась и ушла вниз, ко дну, я сдернул металлический цилиндр с крепления, запихал в большую брезентовую сумку, болтавшуюся на боку. Он потянул меня вниз, но я напустил воздуха в резиновый мешок и вновь начал всплывать.
Все, отсюда скорее! Перебирая руками, вытащил себя из-под днища, вцепился в борт. Так, где прорубь? Вон она!
К ней, к ней, по борту, затем вверх. Свет ближе и ближе, плеск, стук пулеметов как молотками по ушам! Испуганный Федька рядом с прорубью, что-то кричит вопросительно, а я, хоть и не слышу его, утвердительно киваю — что он еще спрашивать может?
Вцепился в петлю, за которую он меня подтянул, выбрался на лед на карачках, огляделся. Бьют все четыре пулемета — все в сторону ближнего берега. На склоне несколько темных туш лежит, крупных, не «гончих» — не знаю даже, что за твари. Пулеметы частят, выбивают фонтаны снега, какая-то тварь катится вниз, начиная «дымиться» Тьмой, — сдохла.
— Бегом давай! — орет Федька.
А мне не согнуться и не разогнуться: комбинезон на морозе сразу задубел. Сорвал капюшон и противогаз, бросил его на снег, бегу кое-как, как истукан деревянный, Федька меня за ту же петлю за собой тащит. Вот двери отсека, согнулся, ударился головой так, что чуть не завалился назад, — опять же спасибо Федьке, что удержался. Но язык прикусил, до слез и вкуса крови во рту.
Грохот выстрелов в отсеке такой, словно молотками по ушам. Меня толкнули в сторону, я свалился на сиденье, тут же залив его водой, Федька полез через спинку к пулемету, от которого к рулю соскользнул Тенго.
Я глянул в окно, увидел несущуюся по снегу вниз темную тварь, повадками скорее на льва какого-то похожую. Тварь тормознула у самой кромки берега, явно испуганно прыгнула на лед, но все же прыгнула. Вокруг ее конечностей поднялись облачка черного дыма — нет, все же не нравится им вода речная даже подо льдом. Что тварь сделает дальше, разглядеть не удалось — молчаливый боец, что ехал с нами, застрочил чудовище очередью, завалив на снег.
Взвыл двигатель, Со скрипом освободился тормоз, сани чуть тронулись с места, направляясь в плавный разворот.
— В винт не попадите, придурки! — заорал Тенго, удерживая повернутый руль.
Опять какой-то черный силуэт на белом, совсем рядом, потом сани повернулись, он исчез. Скорость начала нарастать. Я видел вторые аэросани, идущие параллельным курсом. Две головы над крышей, два ствола выбрасывают хвосты пламени. Быстрее, быстрее, быстрее…
— Раздевайся! — вдруг подскочила ко мне Настя. — Ты синий весь! Быстро!
А ведь точно — меня просто колотит, уже зуб на зуб не попадает. Распустила «закрутку» на спине, и я как муха из паутины начал вырываться из комбинезона. Черт, весь мокрый — выжимать еще рано, но ничего сухого на мне не осталось. Свитер долой, брезентовые портки… Белье вроде чуть суше, но все равно…
Опять оба пулемета разом задолбили длинной очередью, гильзы с грохотом покатились по крыше и посыпались через люк в отсек. А сани все быстрее и быстрее. Потом Тенго заорал что-то радостное и непонятное — по-грузински, кажется, — после чего Федька с пулеметом нырнул в отсек, захлопнув за собой люк и испортив весь воздух запахом сгоревшего пороха.
— Ушли! — объявил он, после чего спросил меня: — Вован, ты таких уже видел?
— Не-а, впервые, — честно признался я, снимая с себя очередной слой солдатского белья.
— Вот и я впервые. Замаешься, пока убьешь. Они воды все же боялись, многие на лед так и не выбежали, а вот если бы в поле — и из пулеметов могли бы не отбиться: здоровенные, падлы. Давай, переодевайся быстрее, тебя же трясет!
— Не суетись, водки достань сначала!
— Водку уже приготовили, ты скорее давай шевелись!
Снял с себя все, вытерся кое-как, переоделся. Одежду Настя предусмотрительно положила у печки, так что переодевался в теплое, за что ей большое спасибо. Накинул тулуп — и тут же Федька сунул алюминиевую кружку с водкой и следом бутерброд из горы тушенки на черном хлебе.
— Фигачь! — скомандовал он. — И закуси.
Водки даже не ощутил, зато услышал, как зубы выстучали дробь по краю кружки. А вот после второй дозы, выпитой почти сразу, уже отпустило. Дрожь исчезла, по телу растеклась волна тепла.
— Всем спасибо, — сказал я и взялся открывать контейнер.

* * *

Я читал записи Серых весь путь до Углегорска, затем в машине, потом дома, до середины ночи. Это был просто дневник событий, в который вперемешку записывалось все — теории, описания экспериментов, события. Обе сестры Скляр тоже там упоминались. Похитил их Паша, обеих. Убивал тоже он.
Однако самое главное, то, что Серых сказал Валиеву перед уходом, в записях упомянуто не было. Может, и вправду не было смысла — там же всего несколько слов. Для меня уже ничего непонятного во всем этом не было. И я решился.
На следующий день мы с Федькой загрузились в додж и поехали к Ивану, сидящему на «Ване-комсомольце» задумчиво.
— Черт знает что теперь с Фермой будет, — пояснил он свое настроение.
— Никто не знал, но Ферма останется, инфа из первых рук, — успокоил я его. — И это, Вань…
— Чего?
— Мы записки Серых добыли, — улыбнулся я скромно.
На Ферму Иван вез нас сам, на «шевролете». Ну и там, понятное дело, Милославский пожелал видеть нас немедленно. А потом одного меня уже, приватно.
— Хоть одна хорошая новость, — усмехнулся он, когда мы остались у него в кабинете вдвоем. — А то сократили тут мои полномочия по самое не могу. В курсе уже?
— В курсе, — кивнул я. — Хоть сам все пропьянствовал, даже не знал про переворот.
— Да, Пиночеты местные все аккуратно обтяпали, надо отдать должное, — сказал он, рисуя какие-то загогулины на листе бумаги, лежащем перед ним. — Я теперь как в вакууме — никого из тех, на кого я опирался раньше, не осталось. Здесь охраны осталось ровно… для охраны, не больше. Даже телохранителей моих забрали.
— Ну может быть, мы как-то… за счет новостей все компенсируем? — предположил я, глядя куда-то в потолок.
— Будем надеяться, — чуть оживился профессор. — Читали?
— Читал. Далеко не все понял. Кстати, ведь убивать этих сестер было не нужно, так?
— Так, — сказал Милославский. — По моим расчетам, канал открывается на человека… в смысле, на его присутствие, просто в правильном месте. А убивать… да еще возле Тьмы… Серых перепутал знаки, плюс и минус — он пробил себе, как мне кажется, проход во Тьму.
— Туда и дорога, — сказал я.
— Да… наверное. Ладно, я буду работать. Вы… вы отдыхайте. Да, отдыхайте. — Он поднялся из кресла, подошел ко мне и протянул руку. — Теперь я сам найду вас, когда буду готов. У нас осталось всего одно дело. А потом мы будем говорить с новой властью, потому что тогда станем незаменимыми. Годится?
— Вполне, — заулыбался я, изо всех сил изображая искреннюю радость.
Потому что не верил теперь Милославскому ни на грош.

* * *

Мы так и меняли людей на точке — другой работы у нас не было. Настя начала заниматься оборудованием аэродрома в Захолмье, заодно с летной школой. Место нашлось, на второй день начали подвозить инструмент и оборудование, причем многое выделили со складов Горимущества.
Неожиданно приехал Болотов с дочерью — хотели со мной поговорить. Я отделался неправдой, сказав, что записи Серых были им уничтожены, — Валиев все ему врал. Как я и ожидал, тот приманивал Болотова как раз тем, что знал, где бумаги. Посидели в ресторане, поужинали, потом разошлись, вежливо попрощавшись. На следующее утро машина Болотова и машина его охраны отправились в Углегорск — наводить связи с новой властью.
«Кредитная акула» Могилевич возглавил Горбанк. Шалва заплатил нам с Федькой премию за найденную плавконтору. Я все глубже и глубже влезал в городские дела Захолмья и попутно организовал стрелковый клуб. С баром, естественно. Дело оказалось неожиданно популярным, и я даже устроил турнир по пистолету, автомату и карабину, в котором победил в пистолете, к немалой собственной гордости.
А еще мы ждали, когда объявится Милославский.
Объявился он уже после Нового года, который мы отпраздновали у Тенго, с шашлыком и фейерверком. Милославский приехал вместе со сменой охраны точки, при этом их грузовик тащил за собой прицеп с «бомбардье». Приехал с вечера, нашел наш дом по адресу, зашел в гости.
— Завтра, — сказал он, попивая чай с неизменным у нас печеньем. — Хотел было вас одного позвать, — обратился он ко мне, — но решил, что Анастасия Владимировна тоже захочет увидеть. Поедете? — уточнил он уже у нее.
— Поеду, конечно.
— Тогда… Владимир, вы Федору скажите, что мы завтра без него, хорошо? Не все всем надо знать — Ивана Зарубина я тоже, как видите, не позвал. Получится — хорошо, не получится — тихо и без большого сраму вернемся обратно. Годится?
Ну ничего другого и не ожидал, пока все по плану.
— Почему же нет? Годится, разумеется, — согласился я и спросил в свою очередь: — Так все же записи помогли?
— Вынужден признать, что помогли. — Милославский допил чай и отставил кружку. — Из них стало понятно, чего нельзя делать. Любая информация полезна, а вы привезли много информации. Ладно, пойду я в гостиницу. Завтра в девять утра у ангара с вашими снегоходами, так?
— Так, — сказал я, поднимаясь. — Я провожу: надо Федьку предупредить — он как раз в гостинице остановился.
— Он сюда не переехал?
— Пока нет… — Я пропустил Милославского перед собой, затем достал из шкафа сапоги, начал натягивать. — Приезжает за день до того, как нам на выезд, и потом обратно.
— Надо же, и не лень, — удивился профессор. — А мне здесь нравится — куда лучше, чем в Углегорске жизнь. Нет вот этого всего… наследия какого-то мрачного, что ли, не давит здесь на сознание. Если все у нас получится и выйду на покой — здесь и поселюсь. Тем более что от «прохода» недалеко.
— Все же здесь планируете жить? — Я топнул каблуком в пол, пропихивая ногу в сапог, затем снял с вешалки тулуп.
— Владимир Васильевич, ну сколько мне там осталось? Я уже немолод, а скоро стану просто дряхлым. А здесь передо мной еще века, понимаете? Века! Я вижу, что для себя вы этого пока не осознали, — вы не поняли, что живете не свои лет… ну, семьдесят, например, а все семьсот.
— Может, и верно. Пойдемте.
На улице было темно, но уже как-то привык к тому, что в Захолмье тварей почти не бывает, — нет здесь мест, куда может проложить тропинку Тьма. Шли, разговаривали, Милославский какие-то свои прожекты излагал, а я делал вид, что внимательно слушал. Кивал, угукал в нужных местах — в общем, изображал интерес. Затем он поднялся к себе в номер, а я нашел Федьку — в ресторане, естественно. И не одного, а с дамой — худой и немного носатой девицей, которой раньше не встречал с ним. Извинился перед ней, отозвал Федора в сторону на несколько минут.
— Федь, Милославского видел?
— Нет, — немного удивился он. — А что, здесь профессор?
— Здесь, сам приехал.
— В смысле?.. — он не закончил фразы.
— В этом самом смысле и есть, — подтвердил я его догадку. — Ты завтра не едешь.
— Уверен? — насторожился он.
— Распоряжение начальства. И… наверное, так и надо.
Федька хмыкнул с сомнением, покрутил в пальцах папиросу, постучал ею о портсигар.
— Вов, что-то мне это не очень нравится. Мы же обговаривали.
Теперь уже я понял, что он имеет в виду: мы действительно об этом говорили. Но все должно идти так, как должно идти, — слишком много всего мы поставили на это, для того чтобы пытаться все менять на ходу.
— А по-другому не сработает — мне надо, чтобы все раскрылось, понимаешь? Само раскрылось, — а для этого по его нотам петь требуется.
— И мне что теперь?
— Тебе? — Я задумался. — Тебе надо подождать до послезавтра. Если мы оба не вернемся, то… вот второй ключ от дома. — Я достал из кармана связку ключей, отсоединил один. — Заходи. В спальне комод, в верхнем ящике коробка, там все деньги — мне они уже не понадобятся. Туда же ключи от машин брошу. Потом пойдешь к нотариусу… знаешь где?
— Нет.
— Вот офис Тенго, так? — передвинул я его портсигар по столу. — Вот так вход. Обходишь справа — вот здесь флигелек кирпичный, там контора. Я все распоряжения оставил, только удостоверение покажешь. Понял?
— Да понял я, только… как-то того, знаешь… Не в кайф мне это все.
Вид у Федора и вправду был расстроенный. Ну все верно, я по нему тоже скучать буду — сдружились, чего уж теперь.
— Ладно, Федька, давай, ненавижу долго прощаться. — Мы встали и обнялись, после чего я пошел к выходу.
Ну вот и все. Как-то не верится мне в то, что мы оттуда вернемся. Так или иначе. Не предусмотрено это ни моими планами, ни планами Милославского. И с этим мы заранее смирились — или пан, или пропал.
Дошел до дома, разделся в прихожей. Настя была в спальне, собирала рюкзак.
— Зачем? — спросил я, не вдаваясь в подробности, но она меня поняла:
— Не знаю. Странно куда-то отправляться совсем без вещей. И просто не могу себе места найти — а так хоть чем-то занята.
— Я думаю, что там, — я указал большим пальцем себе за спину, подразумевая при этом свой слой, откуда я провалился, — ничто из этого не понадобится.
— Мы к тебе домой попадем?
— Не знаю. — Я подошел к комоду и тоже почему-то начал перебирать вещи. — Может, и ко мне. Куда выбросит.
— А если выбросит в тундру какую-нибудь?
— С чего бы это? — удивился я. — Это уже ни в какую теорию не вписывается. В мой сарай и попадем, как мне кажется.
— И как мы там?
— Не знаю, видно будет. Возьму деньги и документы — и поедем в гостиницу. Разберемся. Не суть. Главное… ты сама знаешь, что главное.
Она подошла ко мне, обняла, сцепив руки у меня за спиной:
— Ты меня любишь?
— Больше жизни.
— А если у нас не получится?
— Получится. Мы вот так, как сейчас, — я прижал ее к себе. — И что бы нас ни ждало там, мы все равно будем вместе.
— Хорошо. Я тебя тоже люблю. И тоже больше жизни, что бы ты себе ни думал.

* * *

— Хотите за руль? — предложил мне Милославский, стоя у двери «бомбардье», в багажник которого его молодцы закидывали какие-то сумки.
— Не откажусь. Никогда на такой не ездил.
— Говорят, обычная машина, ничего сложного, — добавил он.
— Я тоже так думаю. Ладно, увидим.
Все были какими-то сосредоточенными и молчаливыми, даже двое «упродов», теперь уже просто вохровцев, — управление расформировали, а его остатки придали комендатуре. Но хлопцы остались те же самые, которых мы возим туда через неделю. Расселись, я завел двигатель, хрипловато затарахтевший за спиной: моторный отсек был сзади. Затем машина тронулась с места, легко поехала по укатанному снегу дороги, вполне нормально реагируя на повороты управляющих лыж. Затем мы продавили сугроб и выбрались на целину.
И опять ничего страшного не случилось. Да, появилось какое-то усилие, но ехали бодро, только снег шуршал и скрипел под полозьями и гусеницами. Настя сидела справа от меня, задумчиво глядя в окно на проплывающие мимо заснеженные поля, перелески, на низкое небо, затянутое облаками, которые так и продолжали понемногу подсыпать снега на окружающий мир.
Вот и все, наступил момент истины. Все кусочки головоломки стали на свои места, образовав картину. Надеюсь, что они действительно на своих местах и я ничего не перепутал, потому что исправить то, что мы сделаем, уже не получится. Скоро все решится. Не думаю, что Милославский будет тянуть время, — я по лицу вижу, как ему не терпится сделать то, к чему он так долго стремился. И мы к этому стремились, пусть совсем и по-другому.
Сейчас, теперь уже все сейчас случится.
Никто ни слова. «Упроды» истуканами сидят, сжимая автоматы, Милославский делает вид, что занят с бумагами, но я вижу, что он просто смотрит в эти бумаги и даже страниц не перелистывает. А я… я как на свои похороны еду. Или на воскрешение. Жду чего-то… не знаю, жду и все.
Рычит двигатель, нас потряхивает на неровностях. Хорошая машина «бомбардье», хоть на «пухляк», какой бывает в полях в мороз, я бы на ней не поехал. Это профессору комфорта даже сейчас захотелось.
Где я мог ошибиться, что я мог неправильно понять? Все прокручиваю и прокручиваю в голове цепь событий, ищу ошибки. А толку? Отказаться в последний момент, развернуть машину? В принципе можно, но тогда я уже никогда не узнаю, был я прав или нет. Тогда — века существования в пожираемом Тьмой унылом мире. В Отстойнике. В Чистилище.
Нет, не хочу.
Или пан, или пропал.
Сейчас все выясним.
В салоне тепло, снег на стекле тает. Время от времени щетки включать надо, смахивая капли. Затем щетки покрываются льдом, и приходится останавливаться, выбираясь в глубокий снег, для того чтобы их оббить. И дальше едем.
И вот точка. Еще два бойца нас ждут. Ворота открыты, «бомбардье» неторопливо заезжает на площадку перед срубом. У этих двоих лица тоже такие… в курсе они всего, ждут. Все ждут, все что-то знают.
Со щелчками открываются двери, все выходят наружу, на утоптанный снег, скрипящий под подошвами. Милославский, запахнув расстегнутую дубленку, повернулся к рыжему парню, сказал:
— Коля, все, пора.
Пора так пора. Все как и ожидали. Коля направил на нас автомат, сказал:
— Замерли оба.
Мы замерли, подняв руки. Похоже, что я все угадал. Похоже. Сейчас убедимся окончательно.
Худой темноволосый «упрод» подошел сначала ко мне, сдернул с плеча карабин, расстегнул ремень с кобурой, снял ее, затем, отступив назад, скомандовал:
— Расстегнись.
— Как скажешь.
Я расстегнулся неторопливо, распахнул тулуп. Меня быстро охлопали в поисках оружия, но ничего не нашли. И у Насти не нашли. В руках у Милославского появился пистолет — «вальтер П-38». Никогда не видел его с оружием, даже с кобурой не видел, а вот на тебе.
— Анастасия Владимировна, вам придется подождать немного, — сказал он, указав пистолетом на сруб. — Вот туда, пожалуйста, отойдите с моими ребятами. Владимир Васильевич, — повернулся он уже ко мне, — давайте договоримся о сотрудничестве. Вы ведете себя хорошо и делаете, что я скажу, и с Анастасией Владимировной ничего не случится, даю вам в этом мое слово. Договорились?
Я выдержал паузу. Я сделал такое лицо, словно осознал, что все пропало. Мне даже захотелось сказать: «Да не выпендривайся, делай все как задумал, я твой план уже просчитал давным-давно! Я знаю, что откроет проход только моя смерть. И моя кровь. Кровь и смерть человека из моего слоя, каких здесь всего два. Просто я не способен принести кого-то в жертву просто так, как способен это сделать ты. Мне нужно дать повод, ты понял, мурло бородатое?»
Но, естественно, я ничего из этого не сказал.
Именно это Серых сказал Валиеву перед уходом, но он неправильно определил место, попытавшись уйти «из-под Тьмы».
Именно они пробили этот слой, убив здесь рядом, в подвале, женщину.
Именно сюда провалился я, когда воронки временных вихрей встретились где-то в бесконечной Тьме между слоями действительности.
И именно отсюда можно уйти.
— Пойдемте, — сказал Милославский, указав стволом пистолета на мой сарай. — Пойдемте, не будем тянуть время. Лопату вот возьмите. — Он кивнул на фанерную лопату для снега.
Никаких следов там не появилось. Никто туда не ходил. Надеюсь. Я, высоко задирая ноги, пошел через сугроб, а Милославский двигался по моим следам. Затем я откидывал снег от ворот сарая — они должны были закрыться плотно.
— Владимир Васильевич, побыстрее, пожалуйста, — сказал Милославский мне. — А то попрошу прострелить вашей девушке ногу. Побыстрее.
Ах ты, чмо. Ну да ладно. Сочтемся.
Когда я закончил, он молча показал вальтером на ворота.
Я нагнулся, забираясь в сарай, шагнул вперед. Сильно нагнулся, так, чтобы неудобно было выстрелить мне в затылок. По-другому Милославский не сможет — просто побоится: он захочет закончить все без борьбы и возни, по-интеллигентному.
Он шагнул следом, я по тени увидел, как он поднимает оружие.
Моя рука легла на швеллер, нащупав рукоятку кольта.
Я стер все масло — пистолет не должен был замерзнуть. Он обязан сработать.
Я доработал все пули так, чтобы они убивали наверняка.
И я просто упал вперед, на одно колено, поворачиваясь и заваливаясь на задницу, наводя пистолет в силуэт своего конвоира.
Не по тебе эта работа, Милославский.
Кольт дважды глухо грохнул, несильно дернувшись в сомкнутых ладонях, влепив две тяжелые пули в верх груди профессора. Железные стены сарая отразили звук выстрела, как кувалдой ударив по барабанным перепонкам. Милославский упал сначала на колени, а потом лицом вниз, в промерзлый грязный гравий — снега так в сарай и не намело.
А я уже отрывал от магнита «лимонку». Ту самую, что когда-то взял с убитого гэбэшника и из которой я вычистил весь тротил, оставив лишь запал. Усики разжаты заранее, чеку долой. Со звоном отлетел предохранитель, я подскочил к воротам.
Они так все и стоят. Четверо и Настя, смотрят сюда.
«Упроды» решили, что Милославский стрелял в меня. Как ты по звуку поймешь, если все это случилось в железном ящике?
Граната полетела им под ноги. Я видел, как исказились от страха их лица. У всех четверых, кроме Насти.
«Упроды», сразу забыв о ней, кинулись в разные стороны, а в руке у нее появился маленький пистолет, вальтер, хоть и не такой, как тот, из какого должен был убить меня профессор. Рукавов они не проверили — ни у нее, ни у меня. И не должны были, потому как всеми управляла уверенность в том, что мы ничего не знаем.
Вальтер несколько раз хлопнул, совсем несильно на улице, рыжий, споткнувшись, свалился в снег, его автомат промолчал, воткнувшись в сугроб.
Вновь задергался в руках кольт — румяный свалился почти в тот момент, когда уже почти укрылся за углом сруба.
— Бегом сюда! — закричал я, сбрасывая магазин из кольта и выхватывая запасной из крепления, пришитого в рукаве тулупа.
Я чувствовал, что сработало. За спиной словно холодный вихрь закручивался, норовя меня туда затянуть. Прямо за спиной — там, где лежал, уставившись удивленным лицом в металлическую стену, профессор Милославский, редкий подонок и большой хитрец, который все же однажды не смог перехитрить судьбы.
Настя, подхватив со снега мой карабин с подсумками, бросилась ко мне. Они все еще ждут взрыва, они все еще не высовываются.
Подавшись назад, я затащил тело профессора внутрь, так, чтобы его вывернутые неуклюже ступни не мешали закрыть ворота.
— Давай, давай сюда! — Я буквально втащил Настю внутрь, затем наугад обстрелял оба угла сруба, выбив щепки и опорожнив пистолет, и потом, бросив оружие под ноги, с силой захлопнул створки ворот.
Тьма обступила нас со всех сторон. Я наткнулся на нее, затем почувствовал, как ее руки обхватили меня — так, как держали вчера.
— Чувствуешь?
— Держи меня, сильнее!
Мы были уже не здесь. Не там. Не в Отстойнике. Не было стен вокруг, не было ничего. Я изо всех сил прижимал ее к груди и чувствовал, что до нее тысячи километров, что она далеко. Пространство, время, чувства, ощущения — все расслаивалось, я был здесь и не здесь, нет возможности описать все это. Словно я сам раздваивался и при этом оставался един…
Потом — страх, резкий и сильный, потом — ничего. А потом я сижу на гравии, и рядом со мной нет никого.
Я зашарил руками вокруг, ожидая наткнуться на труп Милославского, но его не было.
— Настя!
На четвереньках пополз куда-то, зашарился по стене, затем все же нашел ворота, толкнул створку.
Нет снега, трава. И дождь. Дождь сыплет, стучит по крыше сарайчика. Напротив… напротив мой забор. Беседку вижу. Мангал под навесом. Дома? Почему не зима?
Сбросил тулуп, вытащив из рукава еще один запасной магазин. Зачем? Посмотрел под ноги — кольт исчез, не было его больше. Когда я здесь? Где Настя? Я же держал ее все время, я ее чувствовал, — и вдруг один.
Вышел из сарая, огляделся. Все как обычно, вокруг осень, вон листьев нападало. Такое ощущение, что я отсюда и не уходил никуда, — просто привиделось мне. Что я пришел чинить генератор… но генератора нет, сарай пустой. И на мне другая одежда.
Что теперь? Куда?
Нетвердо ступая, пошел в обход дома, прислушиваясь почему-то к звуку шагов по мощенной тротуарной плиткой дорожке. Ворота гаража как оставил открытыми, так и открыты. Через ворота виден дом напротив, там сосед, Серега, курит на крыльце, помахал мне рукой. А я ему.
Дверь из дома в гараж тоже открыта, тянет с кухни запахом жарящегося мяса. Поднялся по лестнице на полэтажа, заглянул на кухню. Она обернулась, спросила:
— Что-то не так? Быстро ты. И дров набрал?
Дров. Да, я должен был набрать дров для камина. Тогда, в другой жизни, которая вдруг свалилась на меня. Та самая, сытая, безопасная, комфортная жизнь. В моем доме. Доме, который построил я, не Джек никакой. Мне надо было дров набрать.
Она не заметила, что это уже не я. Другой я. Она даже другой одежды не заметила.
Я прошел в гостиную, сел на диван, глядя в экран включенного телевизора. Реклама какая-то, маразм, маразм.
Потер лицо в ладонях, еще раз посмотрел на себя, убедившись в том, что одежда действительно другая.
Пойти и сказать, что генератор украли? Ну напишем заявление, искать все равно никто не будет, будем рассказывать приятелям о таком происшествии. Здесь совсем не прошло времени, совсем. Мне подарили назад мою прежнюю жизнь, целиком. У меня куча денег, и никакие партнеры не успели меня обокрасть. Сейчас могу сесть в машину, поехать в центр и… и поесть суши в хорошем месте. Я так давно не ел суши.
Откинулся назад, пытаясь убедить себя в том, что так и надо.
Нет, так не надо. Все неправильно.
Где Настя?
Попала в свой слой?
Нет, она не могла попасть в свой слой — только в мой. Или куда? Назад? Туда, где придется отбиваться от двух уцелевших «упродов»?
Я прошел — и я получил приз, а она? А как же все, о чем мы говорили вчера?
— Вовка, дрова-а! — крик из кухни.
— Сейчас!
Дрова, дрова, дрова для камина. На дворе трава, на траве дрова. И камин в дровах, во дворе, где трава.
Сбежал по ступенькам в подвал, зажег свет, нашел ключ от сейфа, щелкнул им, открыл тяжелую дверь. Так, что брать? Черт, ни для чего патронов нет толком, кроме дробовика. Схватил из стойки «морской» нержавеющий «моссберг», рванул коробку пулевых, быстро запихивая их в магазин по одному, дослал в ствол, еще патрон втолкнул. Рюкзак… вот мой рюкзак, в него весь двенадцатый, все, что есть… почти сто патронов. И фонарь, огромный, как дубина, «маглайт», который нацепил на ремень.
Надел лямки, бросил сейф отпертым, побежал наверх.
— Принес? — крик с кухни.
— Иду!
— Давай, у меня почти готово!
Бегом через гараж — патроны за спиной глухо побрякивают. Соседа на крыльце уже нет, никого нет. Задом, быстрее, быстрее! На повороте чуть не упал, поскользнувшись на мокрой плитке, удержался. Пригнувшись, с ходу в сарай. Он еще живой, я все еще продолжаю это чувствовать. Проход все еще есть.
Закинув ружье на ремень за спину, рванул обе створки на себя, изо всех сил.
И пришла Тьма.
Тьма — это то, что между слоями действительности, я это понял. Я это почувствовал.
Лицо онемело так, словно я сейчас валюсь в обморок.
Я двигаюсь.
Я стою на гравии и одновременно я несусь сквозь миры, время.
Я словно почувствовал этот момент: я могу… я объяснить не умею, но могу пойти туда… или туда… не делая при этом ни шага.
А еще я почувствовал, где моя женщина.
И, не шелохнувшись, сделал шаг длиной в вечность — туда, следом за ней.
Потом опять ничего.
А потом сознание вернулось. И я вновь сижу в темноте, но теперь я знаю, где выход.

* * *

Свет фонаря осветил все вокруг — и я понял, что ничего не понимаю. Рядом со мной стоял генератор, но не такой маленький, как был у меня, а куда крупнее и мощнее. И сарай не металлический: это доски. И пол деревянный. И тулупа нет.
Где я теперь?
Где Настя?
Настя здесь, я это просто знаю. Нет, не здесь, она далеко, но я пришел по ее следу. Я там, где она.
Шагнув вперед, повернул ручку двери, толкнул — она не открылась. Толкнул сильнее — она еле подалась, а в образовавшуюся щель дунуло ветром и посыпался мокрый комковатый снег. Класс, а тулуп пропал. И много навалено, но вроде бы не плотно. Толкнул сильнее, плечом, еще раз, еще — дверь подавалась, собирая перед собой небольшой сугроб. Все, можно протиснуться.
Пришлось рюкзак снять, но пролез, оказавшись в снегу выше чем по колено.
Холодный мокрый ветер дунул в лицо.
— И где это я?
Моего вопроса никто не слышал.